Глава 33

На следующий день я отправилась к Анне Павловне объявить свое решение. Руки мои леденели до того, что пальцы едва не сводило. Приходилось то и дело сжимать их в кулаки, чтобы вернуть чувствительность.

Однако же голова моя была ясной. После разговора с Александром все стало на свои места, хоть и с болью в сердце. Он направил меня. А последнее его напутственное слово, “покажи всем, на что способна”, теперь звучало внутри моей головы подобно лозунгу.

В покои барыни меня проводила та же горничная, что и в первый раз. Анна Павловна восседала в своем любимом кресле у окна. Солнечные лучи золотили ткань ее платья, но не могли подарить теплоты ее взгляду. Несмотря на все ее предложения в мой адрес, я не могла перестать замечать холодность в ее взоре.

— А, Дарья, — произнесла она, откладывая книгу. — Вижу, ты пришла с ответом.

Я поклонилась ей в знак вежливости. Присесть на этот раз мне не предлагали.

— Да, сударыня. Я обдумала ваше предложение и решила принять его.

В глазах барыни мелькнуло победное торжество, но она тут же вернула своему лицу выражение благосклонного великодушия.

— Верное решение, — кивнула она. — Фридрих Карлович выезжает через две недели. К этому времени я подготовлю все необходимые бумаги. А ты... — она окинула меня оценивающим взглядом, — должна подготовиться к жизни в столице. Сельские манеры там неуместны.

— Но как же прачечная, сударыня? — осмелилась спросить я. — Мне нужно завершить работу и обучить женщин...

— На это у тебя есть две недели, — отрезала барыня. — А что до манер... — она задумалась на мгновение. — Будешь присутствовать на уроках Наташи с мадемуазель Дюпре. Только смотри, не забывай своего места.

— Благодарю вас, сударыня, — я снова поклонилась ей.

Что ж… не мне диктовать условия в нынешних обстоятельствах. В конце концов механизмы уже готовы, а здание прачечной вот-вот доделают. Первые машины уже можно запустить. Мы уже проверяли их работу, все должно пройти благополучно. А с моими чертежами и заметками мои подручные смогут продолжить это дело и в мое отсутствие.

— Можешь идти, — она вновь взялась за книгу, давая понять, что разговор окончен.

Что ж… выбор сделан и путь мой определен. Осталось только пойти по нему и узнать, что из этого выйдет.

***

Следующие дни пролетели в непрерывных хлопотах. С утра до обеда я проводила в прачечной, завершая монтаж последних машин и обучая женщин работе с ними. После обеда три дня в неделю спешила на уроки к мадемуазель Дюпре, где вместе с Наташенькой постигала азы этикета. А вечерами готовила свои чертежи и записи для того, чтобы взять их с собой в Петербург.

Прачечная выглядела теперь так, как надобно. Не чета старому каменному зданию, душному и влажному, где год службы за три можно было принимать.

Теперь, вместо того, чтобы гнуть спины над корытами, женщины могли управляться машинами с барабанами, приводимыми в движение конным приводом. Вода подавалась по трубам из резервуара невысокой водонапорной башни, куда поступала самотеком из источника, а ежели нужно было наполнить принудительно, то в разработке был и насос. Нагревалась же она в больших чанах. Выжимные машины избавляли от необходимости руками скручивать тяжелое мокрое белье.

Раствор щелока я тоже сумела выверить ровно такой, чтобы и руки не жгло, и белье отстирывало. А на мелкие застрики даже научила делать кусковое мыло. Да, это занятие было хлопотным, но застирать куском мыла отдельно взято пятно было куда проще, чем выстирывать все белье целиком. Особенно ежели дело касалось дорогих барских тканей. Про мыло здесь, конечно, и без того знали, но стоило оно больно дорого. А теперь, когда я научила мастериц самих его делать, да оставила своим подмастерьям все инструкции, это могло стать еще одним подспорьем для поместья.

Александр Николаевич тоже это подметил, когда мы с ним о том толковали, и планировал попробовать организовать небольшое производство. Мы виделись с ним почти каждый день, но он ни словом ни делом не возвращался к тому нашему разговору. Единственный раз только подошел спросить, когда именно я уезжаю. Я обозначила срок, на что он кивнул и вышел. В остальном же между нами ничего не переменилось. Я воодушевленное рассказывала ему свои идеи и то, что удалось сделать. Александр внимательно слушал, обсуждал или подсказывал, как бы он мог то предложить сделать лучше. Не стесняясь и вопросы мне задавал, ежели не понимал каких принципов…

И наверное, я буду очень скучать по таким нашим разговорам, которые, порой, даже перебранками оборачивались.

Сейчас же я снова была в прачечной, показывала Марфе итоговые наши работы.

— Господи, Дарьюшка, — вздыхала старшая, глядя, как крутится барабан с бельем, — кабы ты раньше к нам пришла. Сколько бы спин да рук мы сберегли!

Другие женщины кивали, с любопытством и опаской поглядывая на новые механизмы. Сейчас уж никто из них не боялся подходить к ним, опробовав под моим руководством.

— Ты, главное, помни, — объясняла я в сотый раз, мы с ней уж давно перешли на “ты”, — рычаг сперва опусти, а потом уж заслонку открывай. Иначе вода хлынет раньше времени.

Марфа с серьезным видом повторяла движения за мной.

— А ежели что сломается? — спрашивала она с тревогой.

— Я все подробно записала, — я показала толстую тетрадь, куда внесла описания всех узлов и механизмов. — И с Александром Николаевичем говорила. Он пригласит мастера из города, ежели что серьезное случится.

Однажды утром, когда я проверяла крепления нового водовода, в прачечную неожиданно заглянул Гаврила. С нашего последнего разговора мы виделись лишь мельком, обмениваясь сдержанными приветствиями или разговорами по делу. Я сперва предпринимала попытки разговорить его, но после оставила. Я не могла дать ему то, чего он хотел, и Гавриле, по видимому, нужно было это принять.

— Марфа сказывала, заклинило что-то в большой машине, — проговорил он, привычно уже не глядя мне в глаза.

— Да, вон там, — я указала на дальний конец мастерской. — Кронштейн расшатался.

Гаврила кивнул и направился к машине. Работал он молча, сосредоточенно. Я тоже продолжала свое дело, стараясь не смотреть в его сторону.

— Готово, — сказал он наконец, вытирая руки о тряпицу. — Теперь должно держаться крепко.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Гаврила помедлил, словно хотел что-то добавить, но лишь кивнул и направился к выходу. У дверей обернулся:

— Дарья... — начал он, но запнулся.

— Да?

— Хорошую ты прачечную построила. Машины... они правильные. Облегчат жизнь людям. Теперь я это вижу.

Это признание дорогого стоило.

— Значит, не зря я здесь была, — улыбнулась я.

— Не зря, — отозвался он тихо и вышел.

Ох, Гаврила. Надеюсь, ты еще найдешь ту, что сумеет сделать тебя счастливым.

Уроки этикета давались мне сложнее, чем механика. Мадемуазель Дюпре, француженка средних лет, с острым, как у птицы, носом и вечно поджатыми губами, сперва была возмущена появлением “простолюдинки” на занятиях юной барышни.

— Mais c'est impossible! — воскликнула она, когда Наташенька привела меня в классную комнату. — Барыня не могла этого позволить!

— Маменька разрешили ей учиться со мной, — упрямо заявила Наташа. — Дарья едет в Петербург!

После строгого выговора от Анны Павловны мадемуазель Дюпре была вынуждена смириться с моим присутствием, но делала это с явным неудовольствием.

— Спина прямо! — постоянно одергивала она меня и постукивала своей указкой, которую мне теперь хотелось разломать надвое. — Руки не болтать! Подбородок выше! Mon Dieu, неужели так сложно?!

Я старалась изо всех сил, но годы тяжелой работы оставили свой след на моей осанке. То, что Наташе давалось естественно и легко, мне приходилось вымучивать постоянными мысленными напоминаниями.

— Не огорчайся, Даша, — шептала мне Наташа поучительно, когда мадемуазель отворачивалась. Особенно умилительно это выглядело с учетом того, что годков ей было всего ничего. — Мне тоже раньше тяжело было, но это привыкательно.

Девочка привязалась ко мне за эти дни. До прихода учительницы мы вели с ней свои разговоры. Ее нянюшка сперва пыталась вмешиваться, недоумевая, как Анна Павловна вовсе допустила меня до компании своей дочери, но когда поняла, что мои речи далеки от того, что она ожидала услышать от крепостной, успокоилась.

Наташеньке нравились мои рассказы о машинах и механизмах, о том, как устроены вещи вокруг нас. У нее был живой, пытливый ум, который жаждал знаний, выходящих за рамки уроков музыки, танцев и французского языка.

— А правда, что в Петербурге есть дворец, где все сделано изо льда? — спрашивала она, широко раскрыв глаза.

— Не думаю, барышня, — улыбалась я. — Лед ведь тает.

— А Саша говорит, что есть! — упрямилась она.

— Ваш брат, верно, шутил, — я обменивалась улыбками с мадемуазель Дюпре, которая тоже не могла устоять перед детской непосредственностью Наташи.

Однажды, когда мы обсуждали, какие платья могут понадобиться мне в Петербурге (Анна Павловна настояла, чтобы мне привезли несколько готовых из города неподалеку), девочка вдруг вспомнила что-то:

— Ой, Дарья! Я ведь хотела тебе кое-что показать! — она метнулась к шкафу и достала из дальнего угла нечто, завернутое в ткань.

С этими словами она развернула сверток, и у меня перехватило дыхание. На ладонях Наташи лежала маска — та самая птичка, с перышками и берестяными завитками, которую я последний раз видела на маскараде. Та, что была на мне, прежде чем незнакомый целовальщик стащил ее и не удосужился вернуть.

— Только Саше не говори, что я вам показывала. Он ужасно сердился, когда я это нашла!

— Где... где вы нашли ее? — я даже чуть осипла. Как же давно был тот маскарад лесной! Я, конечно, и без того стала догадываться о природе тогдашнего своего целовальщика, особенно после того прощального поцелуя в прачечной, но узнать наверняка…

— В комнате Саши, — простодушно ответила Наташа, болтая ногами. — Я в прятки играла с Машенькой и забралась к нему в шкаф... Он так сердился потом! Сказал, что нельзя лазить по его вещам. А маска-то почему у него? Как у разбойников в сказках, да?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Перед глазами вставала картина того вечера: звездное небо, музыка, доносящаяся с полянки, высокий незнакомец в плаще и маске...

Александр. Это был Александр.

— Дарья, ты чего побелела совсем! — всплеснула ручками Наташенька. — Тебе страшно? Это ведь не настоящая разбойничья маска, правда?

— Нет-нет, все хорошо, — пробормотала я, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. — Просто... маска правда необычная.

— А хочешь надеть? — с детским восторгом воскликнула девочка, протягивая маску. — Будешь как в сказке про принцессу на балу!

— Нет! — я отстранилась слишком резко, и Наташа испуганно отпрянула. — Простите меня, милая, но ваш брат прав. Нельзя брать чужие вещи без спросу. Давайте уберем ее обратно, хорошо?

— Ладно, — протянула Наташа с явным разочарованием, присущем детству. Она неловко завернула маску обратно в ткань, едва не уронив. — А можно я вам покажу, какую куклу мне маменькин знакомец из Москвы привез?

— Будет интересно поглядеть, — согласилась я, а сама еще долго не могла унять дрожь в руках.

Так вот кто целовал меня тогда, в темноте! Тот самый человек, с которым я затем работала бок о бок, обсуждая машины и механизмы. Тот, кто стал мне до страшного дорог, которого я уважала и к которому тянулась. Тот самый, кто всего несколько дней назад целовал меня в прачечной...

Выходит, уже тогда он испытывал ко мне чувства. Но ни словом, ни делом, если исключить тот единственный случай, не пытался на меня давить, неволить или хоть как-то претендовать на то, чтобы я принадлежала ему.

А ведь мог. Бог видит — мог!

И то, что за эти месяцы он никак не воспользовался своим положением, а лишь прокладывал дорогу моим убеждениям, начинаниям и свершениям, внушало мне еще больше уважения к этому человеку.