Глава 34

Вечером того же дня, когда я возвращалась к себе после ужина, меня нагнал Фридрих Карлович. Мы давно не беседовали с ним, что я поняла только в сей момент.

Ежели прежде он регулярно наведывался ко мне на мельницу, а после и в прачечную, то в последнюю неделю, а может и две, вовсе пропал из поля зрения. Пожалуй, только у сударыни Анны Павловны я его и видела в последний раз, почти неделю тому назад.

— Дарья Никитишна, — обратился он ко мне с необычной для него мягкостью и еще таким полушепотом, что создавалось чувство, будто он опасается, что нас могут услышать. А то, как он при том оглянулся на поместье, и вовсе прибавило мне смурной тревоги. — Могу я переговорить с вами наедине?

Я удивленно кивнула, и мы свернули к беседке в саду, где было меньше шансов быть услышанными.

— Я слышал, вы согласились на предложение матушки, — начал он, опуская глаза.

— Да, это так, — подтвердила я. Мы присели на резную скамью на почтительном друг от друга расстоянии. Я сложила руки на коленях и чуть сжала подол своего сарафана. На сердце сделалось беспокойно от вида такого Фридриха. Обычно он бывал энергичен и весел, а теперь…

— Вы... — он запнулся, словно не решаясь продолжить, — вы уверены в этом решении?

Он выглядел странно-утомленным. Темные круги залегли под его глазами, взгляд сделался суетливым, но не той энергичностью, что была ему присуща прежде, а скорее нервозной.

— А разве есть причины сомневаться? — вопрос я задала осторожно, стараясь не давить на него. Но уже становилось понятно, даже мне, бесхитростной натуре, что во всей этой истории есть какой-то подвох.

Впрочем… следовало ожидать.

Фридрих поднял на меня свой взор, полный внутренней борьбы.

— Анна Павловна она… влиятельная женщина, вы же знаете?

Я кивнула. Конечно, знаю. А уж сколько я наслушалась в последнее время от мадам Дюпре, о связях Анны Павловны и на каких балах та бывала, даже у самого Александра Второго!

— И вероятно, вы должны понимать, что понимание о благе у людей простых и ее положения тоже могут различаться?

— Фридрих Карлович, к чему вы клоните? — я все еще осторожничала и вопрос задала как можно более мягко.

Он снова поглядел на выход из беседки, потом на меня, выдохнул, будто что-то решил для себя. И лишь тогда заговорил:

— Она может иметь свои собственные планы, отличные от того, что говорит.

Меня всю объяло напряжение.

— Какие планы? — едва сумела вымолвить. От всего этого разговора мне уже становилось по настоящему дурно.

Фридрих покачал головой:

— Просто будьте осторожны.

— Фридрих Карлович, вы пугаете меня, — я потянулась было к нему. — Скажите, в чем дело, я ведь вижу, что вы что-то знаете.

— Простите, — он выглядел искренне раскаявшимся, но головой помотал упрямо. — Я не хотел вас пугать. И надеюсь, что мои опасения останутся лишь опасениями. Но в любом случае, будьте осторожны, Дарья, очень прошу вас.

Не позволив мне больше ни единого вопроса, он рвано кивнул мне на прощание, резко поднялся и вышел из беседки.

Я же осталась сидеть в тишине вечернего сада, абсолютно сбитая с толку.

Как добрела в тот вечер до своей избы и сама не вспомню. Потонула в собственных мыслях. Что хотел сказать мне Фридрих? Что за мысли обретались в его голове и так сильно тревожили эту подвижную изыскательную натуру?

Я невольно вспомнила его поведение в ту нашу общую встречу, как он нервничал в присутствии Анны Павлоны. Знает ли он о чем-то или только строит догадки из собственных опасений?

Как бы то ни было, но на душе у меня теперь было ужасно маятно. Как, скажите на милость, теперь с эти бороться?

Впрочем, утешение я нашла в работе. До отъезда оставалось всего ничего, а сделать и отладить нужно было многое. С утра до позднего вечера я занималась прачечной.

В имении никто особо не выспрашивал, куда и зачем я отбываю. Как стало известно, что Фридрих Карлович забирает меня в Петербург, так вопросы и отпали. Понимали, видать, что ученый не упустит прихватить с собой такую крепостную. О том, что мне обещана вольная, я и сама не говорила особо. О том знали только баре, Гаврила, Семен Терентьевич и Виталина.

— Ох, Дарьюшка, как же я за тебя рада, — Витка как раз зашла ко мне в один из вечеров. От ее светящегося счастливого вида мне на душе сделалось полегче. — Да о таком и думать нельзя было! А теперь! Ты, моя подруженька, да в Петербург поедешь, с господами будешь общаться!

Ее радостный настрой немного разогнал тучи над моей головой. Напряжение от разговора уходило, сменяясь волнительным превдкушением.

Не так, чтобы я совсем забыла о том разговоре. Конечно, он навел меня на кое-какие мысли. Но в разуме моем еще жил опыт прошлых лет. И я надеялась, что моего ума хватит не подписать себе какой-нибудь приговор.

Прачечную запустили за два дня от назначенной для отъезда даты. Доделать здание успели только каким-то чудом, не иначе. Никогда бы не подумала, что в такие времена за столь короткие сроки возможно возведение такого сооружения. Конечно, тут еще требовались всяческие доработки, но я уже составила полный перечень своим мастерам. Даже старшего выбрала, Аристарха — его прислали из соседнего села по вызову Семена Терентьевича.

Чертежи по всем машинам тоже расписала так подробно, как только можно было, еще и по несколько раз прошлись с ними с моей командой. Неизменно радовало меня, что мастеровых, коих дали мне для совместной работы, не надобно было убеждать в моем авторитете. Как бы забавно сие не звучало. Но видя, как я работаю, какие и как произвожу расчеты, они по началу жутко дивились, а после перестали. Конечно, случались у нас и всяческие споры, и разные перепалки, но все же люди они были отличные и если спорили, то по делу.

Я оставляла свою прачечную со спокойным сердцем. Мельница тоже работала исправно и это все должно было дать поместью свои благие результаты. Я очень надеялась, что дела имения пойдут в гору.

С Александром Николаевичем мы тоже побеседовали — обсудили на какие мощности рассчитана прачечная, как сие дело в случае успеха можно масштабировать. Он уже даже подписал первое соглашение с одним театром в городе. Еще намеревался подписаться с небольшим гостевым домом, где постояльцы жаловались извечно на запах от постельного белья…

Я, конечно, в присутствии своего барина несколько терялась, и зачастую мысли мои уходили не туда, особенно, когда он и сам позволял себе лишку — излишне долгий взгляд в мое лицо, задумчивая улыбка или случайное касание, которое задерживалось дольше надобного.

Вечером, за день до отъезда, когда я возвращалась из прачечной после финальной проверки всех механизмов, меня нагнал Александр Николаевич. Он выглядел взволнованным, но старался держать себя в руках.

— Дарья, можно тебя на минуту? — спросил он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не видит.

Я кивнула, мигом взволновавшись от такого приглашения, и мы свернули к небольшому пруду, скрытому от усадьбы зарослями сирени и боярышника. Вечернее солнце золотило воду, ветер чуть колыхал ветви. Александр остановился у самой кромки воды, заложил руки за спину и долго молчал, глядя вдаль.

— Завтра ты уезжаешь, — наконец произнес он, не оборачиваясь.

— Да, — тихо ответила я, остановившись рядом.

— Я надеюсь... — он запнулся, подбирая слова, — я надеюсь, что в Петербурге ты найдешь то, что ищешь. Фридрих Карлович человек честный, он поможет тебе устроиться.

Я молчала, не зная, что сказать. После встречи с Фридрихом и его странных предостережений беспокойство не оставляло меня. Но как об этом заговорить? И стоит ли?

— Александр Николаевич, — наконец решилась я, — Фридрих Карлович... он говорил со мной давеча.

Александр порывисто повернулся, брови его чуть приподнялись под темной челкой.

— О чем же?

— Он был... встревожен. Советовал мне быть осторожной. Но не сказал, с чем именно.

Александр нахмурился, но мимолетно, лицо его почти тут же разгладилось.

— Фридрих порой видит опасности там, где их нет, — барин мягко улыбнулся мне, в знак поддержки видимо. Я натянуто улыбнулась в ответ и уже хотела отвести взгляд, но Александр не дал — чуть подался вперед, хотя и продолжал держаться на расстоянии. — Если что-то будет беспокоить — сразу пиши мне. Если будет нужно, я приеду.

Я смутилась. Но все же ответила улыбкой уже не натянутой. Кивнула ему благодарно. Всегда легче, когда знаешь, что тебе в случае беды будет к кому обратиться.

Тогда Александр немного расслабился. Он достал из кармана маленькую коробочку и протянул мне:

— Возьми. Это мой подарок.

Я с некоторым удивлением взяла коробочку из его рук.

— Ну же, открой. Мне интересно посмотреть твою реакцию.

Я открыла коробочку и замерла — внутри лежали изящные серебряные часы на тонкой цепочке.

— Это для меня? — Неудачный и чуть глуповатый вопрос, но все ж сорвался с моих губ. Александр тихо рассмеялся.

— И да, и нет, — покачал головой он. — Не только для тебя. Я хочу, чтобы у тебя было что-то мое. Чтобы ты помнила.

— Как будто я могу забыть, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.

Александр улыбнулся, и в его глазах мелькнуло озорное торжество. Я успела заметить это, потому как внимательно вглядывалась в его лицо.

— Я тоже не забуду, — проговорил он тихо, вмиг став серьезным. — Ни единого дня.

Мы стояли в паре шагов друг от друга. Так близко и так далеко. И не один из нас не решался это расстояние сократить. Я — потому что знала, что могу отказаться из-за него от своей мечты. Он — потому что не хотел, чтобы я это делала. Мы были соблазном друг для друга. И недостижимой целью, пожалуй.

По крайней мере в нынешних обстоятельствах.

Но как же хотелось верить, что годы спустя, когда я смогу осесть в Петербурге и отвоевать свое право на реализацию собственных идей от своего же имени… что к этому времени сердце Александра будет все так же занято мной. И тогда я сумею ему ответить.

Эгоистично, наверное. Но ведь все люди эгоисты по сути своей. А в моем эгоизме не было ничего злого…

Я опустила взгляд на часы, не в силах больше смотреть в его сверкающие жизнью глаза. Он был весь такой теплый и свободный, что рядом с ним мне хотелось улыбаться всему миру, бежать с распростертыми объятиями, искать новое и делиться с ним. Обсуждать до самого утра, спорить и… любить.

Мне хотелось любить его. И от этого было больно.

Я провела кончиками пальцев по ажурному узору на крышечке часов. Рисунок из листьев и цветов чуть выделялся на ощупь.

— Ко мне на днях заходила Наташа, — вдруг произнес он. Я не сразу поняла, к чему, а едва осознала, чуть не дрогнула. — Она вернула мне маску. И рассказала, что ты поразилась, когда ее увидела.

Я принялась неудержимо краснеть. Хотя то вообще-то полагалось самому Александру.

Кивнула, не поднимая головы.

— А должен был раньше признаться, — продолжил он. — Некрасиво тогда было с моей стороны. Но ты в тот вечер была такой красивой…

— Александр Николаевич… — дышать становилось все тяжелее.

— Нет, не говори ничего. Я только хочу признаться… Да, это я тогда тебя поцеловал. Без спросу, не представившись. И извиняться я за это не буду. Вот так.

Я на него глянула, такого серьезного. И так мне смешно от всего этого сделалось.

— Ну и не извиняйтесь, — фыркнула я, подражая его любимой ребяческой манере.

— Ну и не буду.

Мы оба рассмеялись этому, но смех как-то быстро затих. Мы просто стояли, глядя друг на друга, не смея шагнуть ближе.

— Как думаете, что меня ждет в Петербурге?

— Чтобы тебя там ни ждало, ты со всем справишься. Я уверен.

Он все же протянул мне руку, и я, после секундного колебания, вложила в нее свою.

Александр поднес мои пальцы к губам, поцеловал, легко и почти невесомо. А затем развернулся и быстрым шагом направился к усадьбе, более не оборачиваясь.

Я еще долго стояла у пруда, глядя на серебряные часы в своей руке и борясь с желанием окликнуть его, вернуть, сказать, что никуда не уеду...

Но я должна была ехать. Должна была хотя бы попытаться найти свой путь.

Вечером того же дня ко мне в избу пришла Виталина с большой корзиной, накрытой чистым полотенцем.

— Что это у тебя? — удивленно спросила я, впуская подругу.

— Как что? — Витка лукаво улыбнулась. — Проводы должны быть по-человечески! Я и пирогов напекла, и наливочки смородиновой принесла. И не одна я!

Не успела она договорить, как в дверь снова постучали. На пороге стояли Марфа, старшая из прачек, знахарка Аграфена, как всегда, с пучком каких-то трав за поясом, и Ульяна, молоденькая девушка из господской кухни, та самая, что когда-то робко пришла ко мне с идеей нового способа чистки овощей. Мы это дело тогда быстро обстряпали, теперь у всех в кухне имелись овощечистки.

— Вот так сюрприз! — всплеснула я руками, пропуская гостий.

— Разве ж можно тебя без провод отпустить? — Марфа на меня еще и головой с осуждением покачала. Но после вдруг обняла, что с ее стороны было странновато, потому как обычно на эмоции она бывала скуповата. Это еще больше заставило меня саму расчувствоваться. — Столько для нас сделала, а теперь в столицу едешь! Вот так судьба человеческая!

Аграфена поставила на стол небольшой узелок:

— Это тебе от меня, Дарьюшка. Травы целебные — от простуды, от желудка, от головной боли. В Петербурге-то, говорят, сыро, легко захворать.

Я была тронута до глубины души. Никогда раньше, ни в этой жизни, ни в прошлой, не было у меня такого — теплых посиделок с подругами, которые искренне радовались за меня. Все как-то выходило споро, мельком промеж работы, да и с коллегами разве что. Чинно-благородно. А вот так, чтобы по простому, да еще и в мою честь…

Ох, самой бы слезу не пустить от такого тепла с их стороны.

Виталина с Ульяной быстро накрыли на стол: разложили пироги, нарезали хлеб, а после разлили и наливку по чашечкам.

— За тебя, Дарья! — подняла свою чашку Марфа. — За твою новую жизнь!

— Чтоб тебе счастливой быть! — поддержала Ульяна.

— Чтоб ум твой светлый всегда при тебе оставался, — добавила Аграфена.

— И чтобы не забывала нас! — закончила Виталина.

Я с трудом сдерживала слезы.

— Спасибо вам, — проговорила я, обводя взглядом их лица. А у самой комочек в горле, что говорить дальше мешает. Только теперь поняла, как скучать по ним буду. Все ж вот так в суете рутинной, а с ними всеми часто случалось пересекаться. То с Марфой по новой прачечной. Виталинку вот тоже учила своим машина, она вроде как старшой после Марфы стать готовилась, по новой прачечной то больше пригляду надобно будет, потому и готовили ее к этой роли. А что, Витка девка бойкая, ей под стать командовать и контроль держать. Ум живой ей быстро помогал всю мою науку обработать, так что с машинами она и правда управлялась лучше прочих.

А Ульяша, ну до чего милая девица. Молоденькая тоже еще, хотя уже и замужем, но в голове тоже всякого много имелось.

Вообще отрадно видеть было, как с моим прогрессом и другие люди стали более охотно свои идеи предлагать. Закостенелость прошлая стала отходить на десятый план. Перестали люди бояться думать иначе, чем все прочие и их родители, стали думать о собственном удобстве и сподручности в работе и быту. И это не могло не радовать. Пусть бы пока и не все и не во всем, но ведь с чего-то нужно начинать?

— Как же я по вам скучать буду, — все же вздохнула я, понимая теперь, насколько это правда.

— А уж как мы скучать будем! — вздохнула Марфа мне в тон. — Кто ж теперь нам новые машины придумает? Барин-то, конечно, добрый, да только не такой головастый, как ты.

— Ну, не скажи, — возразила я. — Александр Николаевич очень умен. И любит полезные новшества.

— Да, это так, — согласилась Марфа. — Но все ж не то.

— А что в Петербурге делать будешь? — с любопытством спросила Ульяна.

Я задумалась. Действительно, что?

— Фридрих Карлович обещал познакомить меня с учеными людьми. Может, инженерному делу обучусь, может, еще чему.

— А вольную-то барыня правда даст? — понизив голос, спросила Марфа.

Я кивнула, но после предостережения Фридриха на душе было неспокойно. Впрочем, этим беспокойством я души подруг бередить не стала.

— Обещала, — только и ответила коротко.

— Эх, Дарьюшка, — Аграфена вдруг взяла меня за руку и пристально посмотрела в глаза. — Смотри в оба там, в столице. Чует мое сердце, не все так просто будет.

— Да полно тебе, Аграфена! — отмахнулась Виталина. — Что ты каркаешь? Дарья умная, не пропадет.

— Ума не всегда для защиты хватает, — тихо ответила Аграфена. — Есть такие силы, против которых и ум бессилен.

— Ну, будет, будет, — я попыталась разрядить обстановку. — Давайте лучше пироги есть, пока горячие.

Разговор перешел на более веселые темы. Виталина рассказывала о жизни с Кузьмой, Ульяна делилась секретами из господской кухни, Марфа с гордостью говорила, как ее дочь поступила на службу к городскому доктору.

— А ты, Дарья, может, замуж там выйдешь? — вдруг спросила Виталина, хитро прищурившись. — За какого-нибудь ученого или профессора?

Я смутилась, вспомнив Александра и наш недавний разговор.

— Вряд ли, — покачала я головой. — Не до того мне будет.

— Ну, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — заметила Марфа. — Мой-то муженек вон как меня нашел — я в поле картошку копала, а он проезжал мимо, колесо у телеги сломалось. Подошла спросить, может чем помочь, он молочка попросил попить, у меня крынка на обед стояла. Так и пьет теперь молоко с той крынки, говорит самое вкусное с нее.

Все рассмеялись, и я вместе с ними. Но сердце мое сжималось от мысли, что, возможно, я никогда больше не увижу этих добрых женщин, не буду сидеть с ними вот так, за столом, делясь радостями и печалями.

— Будете писать мне? — спросила я вдруг, сама не ожидая от себя таких слов.

— Я-то не умею, — развела руками Марфа. — А вот Ульяна может за нас всех.

— Конечно, будем! — горячо пообещала Ульяна. Она немного знала грамоту. — И ты пиши, рассказывай, как там в столице, будем все вместе твои письма читать!

Я кивнула согласно, представляя уже, как они всей гурьбой будут склоняться над клочком бумаги с посланием из моей новой жизни. В груди тесно было, точно сердце мое распухло от светлой печали и слез не пролитых. Но я не дозволяла себе плакать, незачем подругам тоже душеньки бередить. Пусть они лучше радуются за мой отъезд. А слезы лить ни к чему.

Мы засиделись затемно. Когда гостьюшки уже засобирались домой, Витка вызвалась помочь мне прибраться. Остальных же держать не стали, а они видать и сами поняли, что мы хотим и надвое поворковать. Все же Вита ближе всех в деревне мне была. Даже еще до того, как я сама тут в этом теле очутилась…

— Волнуешься, вижу, — спросила моя подруженька, когда мы уже все прибрали.

— А как тут не волноваться. Все же такое дело. И людей знакомых там вовсе не будет.

— А как же Фридрих Карлович? Он ведь так хорошо к тебе относится, неужто думаешь, что бросит он тебя в Петербурге? Может и вовсе в жены возьмет?

— Буде тебе, Вита, — отмахнулась я от нее.

А у самой екнуло в груди. А что, ежели то, о чем он предостерегал с тем связано? Может в том и есть замысел барыни? Заставить меня за Фридриха замуж выйти, чтобы Александру не отсвечивать?

Но разве Фридрих Карлович от барыни каким-нибудь образом зависит? Да и сам наверняка догадывается о наших с Александром… отношениях. Видел же пару раз по случайности, как близко мы друг к другу быть позволяем. Не хотелось мне верить, что наш ученый на подобное способен. К тому же, пусть бы я и не сильна в делах сердечных, а все же с ним у нас всегда только деловые и научные разговоры выходили. И по сему следовало, что кроме ума моего его мало что интересует. К тому ж казалось мне порой, что барыня и сама по Фридриху вздыхает.

— А что “буде”? Хорошая же партия, — мы сидели рядышком на лавочке у печки, она еще и толкнула меня легонечко в бок, шутливо так. Да только я от того погрустнела. Вита это заметила. — Все по Александру Николаевичу вздыхаешь?

Я тут же вскинулась.

— Ты с чего это взяла?

— Ой, ну ты хоть мне-то можешь и признаться, — улыбнулась Вита. — Вижу ведь, как вы друг на друга смотрите. И он на тебя, и ты на него. Ты только на двор выходишь, он тебя тут же глазами ищет.

Я на нее покруглевшими очами воззрилась. Да как же так?

— Он просто по работе мне часто вопросы задает. Я же с ним… работаю.

— Дарья… — Вита головой покачала. — Не хочешь — не говори. Но хоть саму себя не обманывай.

Она не обиделась, просто успокоить меня решила.

— А что тут скажешь? Пути наши расходятся, — я опустила голову. — Да и куда мне. Он барин, я — крепостная.

— Ой, Дарья, как ты это называла? Прагматизьм твой, вперед тебя родился! Не смеши судьбу. Только Богу вестимо, как оно там дальше сложится.

Я на нее глянула с тоской. Как бы мне хотелось в это верить.

— Погоди, чего покажу, — я поднялась и быстро отошла за печку, к лавке, где мои пожитки уже к завтрашнему отъезду были собраны. Достала часики и принесла Вите показать.

— Это откуда такое? — Виталина охнула. А потом на меня уставилась. — Никак барин подарил? — А у самой глаза заблестели хитро. — А говоришь только по работе он тебе вопросы задает! Ну Дарья! Барина захомутала!

— Вита!

Мы рассмеялись обе, да только так же и затихли. Я положила голову Вите на плечо и обе мы смотрели, как двигается в часиках стрелка.

— Ты его правда любишь? — спросила она чуть позже.

— Кажется, да… — вымолвила я. Сама ведь прежде и в мыслях о том не признавалась.

— А он тебя? Говорил, что любит?

Я выпрямилась. Вита отдала мне часы, и я провела кончиком пальца по узору на крышке.

— Не говорил, — я головой покачала. Но как объяснить, что казалось мне, недосказанность эта между нами была лишь по той причине, что мне должно уехать. — Но коли бы сказал, как бы я уехала?

Вита на меня поглядела с пониманием. Она вообще всегда меня хорошо видела.

— Не грусти, — по плечу погладила. — Коли дано вам счастье на двоих — еще свидитесь.

Мы обнялись на прощание, и я проводила ее.

— Удачи тебе, Дарьюшка, — пожелала мне Виталина. — Все будет хорошо, вот увидишь!

Мы простились. Я еще долго стояла у калитки, глядя вслед ее фигурке. Разок Вита обернулась и помахала мне рукой, я ответила, но от того на сердце стало еще более тяжко. Кажется, только теперь стала я понимать, что и правда прощаюсь с этим местом.

Утром меня будет ждать господская карета, куда я сяду вместе с барыней и Фридрихом. А дальше — Петербург.