Глава 36

Карета остановилась у трехэтажного особняка с белоснежным фасадом под желтой крышей. Широкое парадное крыльцо, колонны, лепнина над высокими окнами — красиво, изящно и с явным достатком.

— Приехали, — произнесла Анна Павловна с видимым облегчением.

К карете тут же подбежали слуги. Дверцу распахнули, подставили лесенку. Фридрих Карлович выскочил первым и подал руку сперва барыне, затем и мне. Я поправила капор, затянув потуже ленты под подбородком, все же в столице на тебя смотрят иначе.

— Добро пожаловать, Анна Павловна, — почтительно поклонился дворецкий, пожилой мужчина с благообразным лицом. — Все готово к вашему приезду.

Дом встретил нас теплом и запахом свежих цветов. В просторной прихожей с мраморным полом и зеркалами в золоченых рамах уже выстроились слуги — горничные в накрахмаленных передниках, лакеи в длинных сюртуках.

— Это моя племянница, Дарья Викторовна Никитина, — представила меня барыня, махнув небрежно снятыми перчатками. — Она будет жить в нашем доме.

Никитина, повторила я про себя. Фамилия, которую я теперь должна носить без запинки, вслух и про себя. Нельзя забывать. Вот только привыкла к новому имени, а тут еще и добавок.

— Проводите барышню в синюю комнату, — распорядилась Анна Павловна. — Маша, ты будешь прислуживать моей племяннице.

Молодая горничная с лицом круглым и весьма приветливым сделала реверанс:

— Слушаюсь, барыня.

— Вещи сразу отнесите наверх, — продолжала распоряжаться Анна Павловна. — Ужин подадите через час в малой столовой.

Я последовала за Машей по широкой лестнице, что устлана была мягким вычищенным ковром. Даже жаль было ступать по такому в уличной обуви. Но то говорило мое хозяйственное нутро, а барыне же о том думать не пристало. Вот уж не думала, что именно к таким вот нюансам привыкать будет сложно.

Второй этаж встретил нас длинным коридором с несколькими дверями. Светло и просторно.

— Это ваши покои, барышня, — Маша открыла одну из дверей.

Комната оказалась просторной и светлой, с тремя большими окнами, выходящими в сад. Обои нежно-голубого цвета, светлая мебель, кровать под балдахином, туалетный столик с зеркалом, письменный стол у окна... И даже камин здесь имелся.

— Ванна будет готова через полчаса, барышня, — сообщила Маша. — Я помогу вам переодеться к ужину.

Оставшись одна, я неспешно обошла комнату. Неужели я буду жить здесь?

За окном виднелась часть сада. Дорожки отделены были от парка аккуратно подстриженными кустами. Чуть в глубине можно было различить беседку, увитую зеленью. Все изящно, аккуратно и чисто.

После дороги ванна показалась настоящим блаженством, а что уж говорить о том, что я и вовсе в этой жизни вот так не купалась. Банька с бадейкой, да кадка-корытце, все, что мне доставалось.

Маша помогла мне вымыть и подсушить волосы, а затем уложить их в простую, но элегантную прическу. К ужину я надела одно из платьев, подаренных Анной Павловной — темно-зеленое, с узким лифом и широкой книзу юбкой.

За ужином Фридрих Карлович развлекал нас рассказами о последних событиях в столице, о недавно открывшемся музее и новом балете, который готовили в Мариинском театре. Я слушала, стараясь запоминать названия и имена, но мысли мои были заняты другим. Все это время, весь путь до Петербурга, меня мучил один и тот же вопрос.

Вот и сейчас он зудел у меня внутри. Не давал не то что покоя, а даже еды вкуса я не почуяла толком.

После ужина Фридрих Карлович откланялся, сославшись на дела, кои надобно было уладить после поездки.

Анна Павловна собралась подняться к себе. Но я к тому моменту уже запаслась решимостью.

— Тетушка, — заговорила я, когда мы остались одни в гостиной. — Могу я поговорить с вами?

Она посмотрела на меня с легким удивлением. Хотя мне оно показалось наигранным.

— Что-то срочное? — точно бы она и не понимает, чего именно я могу хотеть от нее.

— Да, — я добавила в голос побольше твердости, но все же настолько, чтобы не граничить с грубостью. — Я больше не могу находиться в неведении. Вы обещали мне грамоту и вольную. Я хотела бы знать, когда...

Барыня остановила меня порывистым жестом и взглядом широко распахнувшихся глаз.

— Не здесь, — тихо зашипела она, окинув взглядом гостиную. Слуги уже вышли, но вернуться могли в любой момент. — Пойдем ко мне в кабинет.

Я последовала за ней на второй этаж, где в глубине коридора находился небольшой кабинет, типичный для подобного дома. Панели на стенах, большой стол и множество книжных шкафов.

— Садись, — указала она на кресло возле стола.

Я опустилась в него, расправила юбки, как учила меня барыня. Спина прямая, руки спокойно лежат на коленях. Я больше не сутулилась и не комкала ткань в пальцах, как делала раньше от волнения.

— Итак, — Анна Павловна расположилась напротив, внимательно меня изучая. — Ты спрашиваешь о вольной.

— Да, — я не опустила глаз под ее пристальным взглядом. — Вы обещали. Я уехала с вами.

— Нетерпелива, — заметила она с едва заметной усмешкой. — Но справедлива. Я не забыла о своем обещании, Дарья.

Она помолчала мгновение, оглядывая ровную стопку пустых бумаг, словно обдумывая что-то, а после продолжила:

— Завтра к вечеру нужный человек привезет все необходимые бумаги.

— И вольную? — я не могла сдержать волнения в голосе.

Барыня оглядела меня, и взор ее при том сделался странно-оценивающим.

— И вольную, — наконец произнесла она.

Сердце мое забилось быстрее, едва не выпрыгивая из груди. Завтра. Всего лишь завтра я стану свободной. После стольких месяцев страха, неуверенности и совершенно чуждого положения... Свободной.

— Благодарю вас, — я чуть склонила голову в знак признательности, стараясь скрыть за сим свою встревоженность.

— С благодарностями погоди до дела, — Анна Павловна поднялась, явственно давая понять, что аудиенция окончена. — Иди отдыхай. Тебе нужно набраться сил.

Вернувшись в свою комнату, я улеглась и еще долго ворочалась в мягкой постели. Тут бы порадоваться комфорту, но простыни казались слишком гладкими, а перина — слишком жаркой.

Сон не шел. Я все представляла этот момент: как беру бумагу в руки, как читаю свое имя... Но вместе с радостью где-то на дне души шевелился липкий и такой настырно-въедливый страх. Уж больно гладко все шло, уж больно покладиста была барыня.

Конечно, возможно она попросту рада, что я не стала артачиться и пытаться еще большим доверием проникнуться у ее сына, но… что-то не давало покоя. Пожалуй, выдохнуть я сумею лишь когда получу готовые бумаги в руки.

Утро началось с дождя. Тот барабанил в окно и шелестел в листве, успокаивал, подобно белому шуму. Я даже заставила себя уснуть снова, ведь час был почти рассветный, а мне боле не надобно так рано подниматься. Однако все равно поднялась ни свет, ни заря. Когда Маша пришла мне помочь с утренним туалетом, я уже была вся собрана, чем немало ее удивила.

До обеда я слонялась по дому, не находя себе места. Вышивание, которое мне подсунула Маша, валилось из рук. Да и не привычна я к нему была. Книга не читалась — буквы прыгали перед глазами и складываться в слова никак не желали.

Ближе к полудню заглянул Фридрих Карлович. Он был свеж, бодр и пах одеколоном с нотками сандала.

— Дарья Викторовна, — он улыбнулся, заметив мою бледность. — Вы выглядите... задумчивой. Не желаете ли прогуляться? Дождь стих, а воздух нынче удивительно свеж. Негоже весь день сидеть в четырех стенах.

Я с надеждой посмотрела на Анну Павловну, которая как раз спустилась в гостиную.

— Отчего же, — протянула она, смерив ученого внимательным и довольно строгим взглядом. Это показалось мне чуточку странным. Как и ее дальнейший ответ. — Пусть проветрится. Только Маша пойдет с вами. Негоже девице разгуливать по городу лишь в мужской компании, пусть даже и такой почтенной.

И этот ответ еще страньше вышел. Обычно-то барыня все внимание Фридриха Карловича старалась на себя перевести, а тут… Хотя, возможно, она уже и сама утомилась от моих выжидательных взглядов, когда мы с нею встречались в коридорах.

Фридрих Карлович лишь учтиво поклонился и подставил мне локоть. Мы вышли на улицу и двинулись вдоль мостовой.

Маша семенила за нами следом, на пол шажка позади, но все же рядышком, чтобы, видать, показать, что барыня под приглядом.

И так забавно мне то показалось. Вот пока жила в селе, никому отчитываться вовсе не приходилось. Куда пошла, зачем, с кем. А тут..? Да, порядки вовсе иные, надобно привыкать, пожалуй.

Мы вышли на набережную. Ветер с Невы был прохладным, но я его почти не чувствовала, и без того весь день мерзла, такое со мной бывало от нервов.

Фридрих Карлович честно пытался меня развлечь. Он указывал тростью на здания, рассказывал забавные истории о живущих там вельможах, говорил об архитектуре.

— Взгляните на этот фронтон, Дарья Викторовна, — говорил он, указывая на особняк цвета охры. — Замечательная работа мастера Растрелли...

— Да, очень красиво, — кивала я невпопад, глядя совсем в другую сторону.

Он говорил еще какое-то время, но после все же замолчал, внимательно посмотрел на меня, вздохнул.

— Вы не здесь, душа моя. Ваши мысли где-то далеко. Или, вернее, в каком-то определенном моменте будущего?

Я виновато улыбнулась.

— Простите, Фридрих Карлович. Я... я просто очень жду вечера.

— Понимаю, — мягко произнес он. — Неволя тяготит душу сильнее любых цепей.

Мы повернули обратно. Маша все так же шла позади, добросовестно исполняя роль дуэньи, но в то же время с интересом разглядывая витрины магазинов.

У самого крыльца, когда горничная замешкалась, отряхивая подол от уличной грязи, Фридрих Карлович вдруг наклонился ко мне.

— Дарья, — шепнул он быстро и едва слышно, почти одними губами, — что бы ни случилось, знайте: я на вашей стороне. Не бойтесь ничего — все давно решено.

Я вскинула на него удивленный взгляд, но он уже выпрямился и громко, для ушей Маши, произнес:

— Благодарю за прогулку, сударыня.

Эти слова ученого запали мне в душу и тревоги добавили изрядно.

“Что бы ни случилось”... А что может случиться? Ведь барыня обещала.

Время до вечера тянулось, явно забавляясь с моими нервами. Я то и дело поглядывала на часы, стрелки которых, казалось, застыли на месте. Когда наконец стемнело и в коридоре послышались шаги, я вскочила с кресла, едва не опрокинув столик с рукоделием.

В дверь постучали.

— Барышня, — в проеме показалась голова Маши, — Анна Павловна просит вас к себе в кабинет. Человек приехал.

— Иду, — отозвалась я, и собственный голос при том едва узнала. Вот ведь как осип. И уж явно не от долгого молчания — в горле все мигом пересохло.

Я шла по коридору, а чувство было, что едва ли не на эшафот! Да что со мной такое, в конце-то концов? Разве не была я уверена в том, что делаю, еще несколько дней назад?

Ответ сам напросился — в себя-то я уверена, а в барыне?

В кабинете ее горели свечи. Анна Павловна сидела за столом, прямая и строгая, а в неровных отсветах свечек казалась она и вовсе живым изваянием. Напротив нее, в кресле, сидел незнакомый мужчина с пушистыми бакенбардами — должно быть, стряпчий или нотариус.

— Заходи, Дарья, — кивнула барыня.

На полированной столешнице лежали бумаги. Два плотных листа, исписанных каллиграфическим почерком, с сургучными печатями.

— Вот, — Анна Павловна положила ладонь на первый лист. — Твоя вольная. Отпускная грамота на девку Дарью, крепостную мою. Все честь по чести, заверено и подписано.

У меня перехватило дыхание. Я протянула руку, желая коснуться бумаги, убедиться, что это не сон, наконец. Но барыня накрыла документ ладонью.

— А это, — она указала на второй лист, — новые документы. На мещанку Дарью Викторовну Никитину.

— Благодарю вас, — выдохнула я. И правда ведь была благодарна. До последнего не верила, что бумаги эти вовсе имеются в реальности, что их кто-то и правда готовит. — Я... я не знаю, как отплатить вам за это.

— О, не беспокойся об оплате, — голос Анны Павловны стал вкрадчивым, мягким.

И сразу поняла один распрекрасный факт — сама-то Анна Павловна прекрасно знала, как я могу с ней расплатиться. И речь тут шла вовсе не о том, чтобы я не мешала жить ее сыну. Что же, стоило быть к этому готовой.

Я расправила плечи, наконец, приходя в более трезвое состояние. Не время мне плакать от счастья, точно я и правда юная барышня. Надобно взять себя в руки.

— Мы ведь заботимся о твоем благе, милая, — продолжала барыня тем временем.

Она взяла оба документа и медленно сложила их вместе, но не передала мне, а пододвинула к себе.

— Видишь ли, Дарья... Получить свободу — это полдела. Куда важнее — суметь ею распорядиться. Петербург — город жестокий к одиноким и незащищенным.

— Я справлюсь, — твердо сказала я, чувствуя, как холодок по спине. — У меня есть голова на плечах, есть знания...

— Знания! — фыркнула она. — Что стоят знания девицы без покровительства? Ты хоть представляешь, что ждет молодую, красивую женщину без роду и племени на этих улицах? Нет, я не могу допустить, чтобы ты пропала. Это было бы... не по-христиански.

Вот оно! Не зря меня так душило предчувствие беды! Не зря металось сердце все эти дни!

Она улыбнулась, но глаза ее по обыкновению оставались холодными.

— Поэтому я взяла на себя смелость позаботиться о твоем будущем. Ты ведь теперь Никитина, так? И единственная старшая родня, что у тебя имеется — это я.

— Но вы же говорили, что я и под новой фамилией буду вдовой, разве при том мне нужна опека? — я лихорадочно осмысливала то, что уже услышала.

Выходит, что даже при наличии грамоты о том, что я теперь мещанка, свободы у меня не намного больше, чем будучи крепостной.

Конечно, всегда можно отказаться от нового имени и просто забрать вольную и быть самой собой. Да только кто тогда меня всерьез воспримет? Все двери будут передо мною закрыты! И барыня знала об этом!

По большому счету, при наличии документов на новое имя мне и вольная-то не нужна. Потому как к крепостной Дарье я в таком случае уже не имею ровным счетом никакого отношения. Но это была моя подстраховка! Всегда проще уехать и затеряться, имея запасной вариант.

Барыня, похоже, это тоже понимала. Понимала, что ежели даст мне вольную — я могу уехать куда глаза глядят. И даже обратно в имение. А ежели нет, то как объяснить остальным, куда я подевалась. Крепостные-то все наперечет. И подстраховалась! Как есть подстраховалась! И вовсе не ради меня было новое имя! Не мне на благо, а из ее собственных планов!

Она постучала пальцем по бумагам.

— Ты ведь так тяжело перенесла утрату мужа и родителей, — усмехнулась она, а мужчина в кресле уже не таясь усмехнулся. — Но какие мои годы?

Она тяжело вздохнула. Картинно и почти томно, хотя обе мы понимали, что не настолько она и стара.

— Что вы задумали? — я уже не скрывала своего настроя.

Барыня улыбнулась. На сей раз искренне, но доброты в той улыбки не было ни на грош. Только радость паука, что словил мушку в свои сети.

— Машенька, душенька, позови нашего гостя! — Крикнула она в сторону коридора.

— Сию секундочку, госпожа Анна Павловна!

Я обмерла, когда услышала в коридоре тяжелые чеканистые шаги.

В кабинет вошел полковник Шаховский.

И я едва не задохнулась.

Еще у мельницы он просил Александра Николаевича продать меня ему. Тогда это звучало, как шутка. А теперь, похоже, воплощается в правду.

— Добрый вечер, — он улыбнулся самодовольно, оглядывая мой новый облик. — Дарья... Викторовна.

Он сделал особенное ударение на отчестве, словно смакуя шутку, известную лишь посвященным. Я перевела взгляд на барыню, но та лишь кивнула, приглашая Шаховского сесть.

— Милый Дмитрий Павлович, — голос Анны Павловны сделался медово-приторным, — будьте так любезны, объясните Дарье суть нашего... договора.

— Отчего же не объяснить, — Шаховский расположился в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу. — Сударыня хочет знать, как сложится ее судьба? Извольте.

Он оправил манжеты, распрямил плечи, глядя на меня таким взором, будто я уже принадлежала ему. Мне хотелось спрятаться или провалиться под пол в сие же мгновение. Исчезнуть отсюда вовсе. Сбежать.

Но ноги точно приросли к полу, а язык к небу. Я могла только хлопать глазами и таращиться на этого человека.

— Видите ли, Дарья Викторовна, — продолжил он, неспешно растягивая слова, — мы с Анной Павловной давно знакомы. И она знает о моем... скажем так, интересе к особам, сочетающим природную красоту с незаурядным умом.

Меня содрогнуло изнутри. Он говорил обо мне, как о диковинной зверушке. Волна гнева вздыбилась внутри меня. Но я быстро взяла себя в руки. Нет, истерикой здесь не поможешь.

Я впилась ногтями в ладони.

— Когда я узнал о талантливой крепостной из имения Строгановых, — продолжал Шаховский, — признаюсь, был заинтригован. А познакомившись с вами на открытии мельницы, убедился, что не зря.

— К чему весь этот разговор? — спросила я, силясь сделать голос строгим и ровным. — Какое отношение господин Шаховский имеет к моей вольной?

— Самое прямое, душенька, — вмешалась Анна Павловна. — Дмитрий Павлович готов сделать тебе честь и взять в жены. Несмотря на твое... происхождение.

Мир перед глазами на мгновение поплыл. Замуж... за Шаховского? За этого человека с презрительным взором и ужасным нравом? Который напугал меня едва не до дрожи при первой же встрече?

— Вижу, вы удивлены, — усмехнулся Шаховский. — Не стоит. Я человек прогрессивных взглядов. Для меня важнее ум и характер, нежели родословная. К тому же, благодаря заботе Анны Павловны, вы теперь имеете совершенно приличный статус мещанки. Никто не узнает о вашем... скажем, скромном прошлом.

— Но... но я не хочу замуж, — выдавила я. — Анна Павловна…

Шаховский расхохотался, будто я произнесла что-то невероятно смешное. Даже стряпчий в углу позволил себе улыбнуться. Только Анна Павловна сохраняла серьезное выражение лица.

— Дарья, милая, — заговорила она вкрадчиво, нежно так, едва ли не елейно. Будто я была болезной, которой приходилось все разжевывать, — ты не понимаешь всей выгоды этого предложения. Дмитрий Павлович — человек состоятельный, уважаемый. Он даже согласился взять в приданое лишь малый участок земли в южной части имения, хотя мог бы претендовать на большее.

— Южной части? — переспросила я. — Но имение же принадлежит Александру Николаевичу...

— Та доля оставлена мне в подарок супругом, и я имею полное право распорядиться им по своему разумению, — пожала плечами барыня. — Мой сын и не заметит отсутствия этой пустоши. А для полковника там самое место для нового хутора. Заметь, я отдаю за тебя свое имущество.

Будто бы я не понимала, что барыня сама с того наверняка имеет свою выгоду. И речь вряд ли только о том, чтобы откупиться от Шаховского и обезопасить сына от его притязаний. Не даром она с ним водит такую дружбу и решила провернуть свою сделку. Шаховский не беден. Наверняка она попросила у него за меня выкуп.

Я посмотрела на Шаховского. Он улыбался, демонстрируя крепкие белые зубы. Человек вдвое старше меня, привыкший повелевать и не терпящий отказов.

— Я гарантирую вам, сударыня, — проговорил он, наклоняясь вперед, — что вы не пожалеете о своем выборе. Я ценю таланты и не стану препятствовать вашим... инженерным увлечениям. Напротив, я буду поощрять их. В рамках разумного, конечно. Вы сможете внедрить свои придумки в моем хозяйстве. Разве не об этом вы мечтали?

Да, мечтала! Но не так, не в качестве трофея самодовольного полковника, о жестокости которого знают все без исключения!

— В Петербурге мне делать нечего, — продолжал Шаховский, словно не замечая моего ужаса. — Служба давно наскучила. Пора остепениться, обзавестись семьей, заняться хозяйством. А с такой умной и красивой женой, — он оценил меня взглядом, — дела пойдут как по маслу.

— Но я не давала согласия, — произнесла я, а у самой под подолом едва не дрожали колени. — И не дам.

Шаховский перестал улыбаться. Его лицо вдруг сделалось жестким, почти что злым.

— Дорогая моя, — отчеканил он, — вы, кажется, не понимаете своего положения.

Он кивнул на документы, лежащие перед Анной Павловной.

— Все эти бумаги, вся ваша новая личность — фикция. Одно мое слово, и вас арестуют за подлог и мошенничество. Беглая крепостная с фальшивыми документами — это каторга, милая.

— Но... — я в ужасе повернулась к барыне, — вы же сами... вы обещали...

— Я обещала свободу, — спокойно ответила Анна Павловна. — Но я не говорила, что ты сможешь распорядиться ею по своему усмотрению. Ты получишь ровно столько свободы, сколько может иметь порядочная замужняя дама. Согласись, это куда больше, чем у крепостной девки.

— Зачем вам все это? — прошептала я, глядя на барыню. Меня изнутри душило, но я не смела показать ей своей слабости. — Чего вы добиваетесь?

Она смотрела на меня с почти материнской заботой. Настолько показательной и наигранной, что хотелось дать ей пощечину.

— Милая, я спасаю тебя от твоих же фантазий. Что бы ты делала одна в Петербурге? Без связей, без денег, без поддержки? Посмотрим правде в глаза: ученые мужи не воспримут женщину всерьез. Такие либо пропадают в работных домах, либо оказываются на панели. И я не позволю тебе позорить свою фамилию.

Это была сделка. Барыня продавала меня, и не только мое тело, но и мой ум. Шаховский думал завладеть моими изобретениями, наверняка выдавая их за свои. А барыня получала деньги и землю для сына.

Я опустилась на стул, чувствуя, что ноги не держат. Они продумали все. Запугали, загнали в угол, лишили выбора. Превратили свободу в новый вид рабства, еще более страшный, с золотыми цепями.

— У вас есть три дня на размышления, — подытожил Шаховский, натягивая перчатки. — Не советую тянуть или выкидывать глупости. В противном случае документы о вашей вольной исчезнут, а вместо них появятся бумаги о том, что вы объявлены в розыск как беглая.