Глава 37

Александр

С самого рассвета я не находил себе места. Стоя у окна своего кабинета, я наблюдал, как к заднему крыльцу подали карету. Матушка всегда была предусмотрительна — ни к чему всей дворне видеть, как она увозит Дарью. На тихий отъезд был особый расчет.

Подоконник затрещал хрустящей покраской под моими пальцами, когда я увидел ее — тонкую фигурку в дорожном платье, с небольшим узелком в руках. Даже на расстоянии я чувствовал ее тревогу. Она трижды обернулась, словно прощаясь имением. С местом, которое было ей домом.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы не сорваться с места. Чтобы не дать себе выбежать, остановить карету, сказать...

Но я не мог. Пока не мог.

— Послушай меня внимательно, Александр Николаевич, — эти слова Фридриха Карловича эхом отдавались в моих воспоминаниях. — Я имею все основания полагать, что твоя матушка задумала нечто недоброе. Боюсь, она не собирается давать Дарье настоящую свободу.

Третьего дня, поздно вечером, в моем кабинете мы остались с моим старым другом вдвоем. Фридрих выглядел встревоженным, что само по себе было необычно для всегда флегматичного ученого.

— Какие у тебя доказательства? — спросил я тогда. Хотя понимал, о чем он толкует. Все это ощущал и я сам уже который день к ряду.

Я знал свою маменьку. При всей любви сына к родителю, я не мог не признать излишней ее расточительности и недальновидности. Из одной только злости или зависти, она могла наломать немало дров. Такое уже случалось прежде и, похоже, планировалось вновь.

— Прямых — никаких, — признался Фридрих. — Но я случайно услышал разговор Анны Павловны с Шаховским. Речь шла о каких-то документах и о том, что “она будет благодарна за такой поворот судьбы”.

Я сжал кулаки, что последнее время случалось со мной больно часто.

Шаховский. Этот человек давно вызывал у меня отвращение своей жестокостью и бесчестием. Во время последнего визита он позволил себе откровенные намеки относительно Дарьи, чем привел меня в бешенство.

Но мать почему-то благоволила ему. Никогда не понимал промеж них этой тяги. Еще когда жив был отец, она всегда радушно принимала его в имении. Даже несмотря на то, что с отцом они никогда не дружили, а скорее молча друг другом брезговали.

— Думаешь, матушка хочет... продать ему Дарью? — голос мой сип от одной этой мысли.

— Не думаю, что все так прямолинейно, — покачал головой Фридрих. — Твоя матушка слишком умна для подобной грубости. Скорее всего, она задумала какой-то обходной маневр. И я опасаюсь, что Шаховский в нем участвует.

Я провел бессонную ночь после этого разговора. Думал о том, чтобы немедленно вмешаться, запретить матушке увозить Дарью. Но затем понял, что это только все испортит.

Дарье нужны настоящие документы — свидетельство о вольной, новая метрика. Только с ними она сможет начать свободную жизнь. И если вольную я мог написать ей хоть сейчас, то вот грамота и статус мещанки…

У матушки были связи в нужных кругах, которых не было у меня. Я слишком долго жил за границей и всегда брезговал людьми с сомнительной репутацией. Если я вмешаюсь сейчас, она может все просто отменить, и мы останемся ни с чем. А я хотел, чтобы вольная душа моей птички могла свободно летать в институтах Петербурга. Чтобы двери не закрывались перед нею. И не смотрели презрительно те, кто родились свободными.

И да… я тешил себя надеждой, что быть может когда-нибудь… Без осуждений.

Нет. О том думать рано.

К тому же, часть меня все еще хотела верить, что матушка сдержит слово. Что, возможно, и Фридрих, и мое собственное чутье ошибаются, и все это — просто недоразумение. Конечно, та надежда теплилась едва-едва, каким-то подспорным сыновьим теплом. Взрослый же, сознательный Александр, каким я себя мнил, понимал, что все это — блажь.

— Ты поедешь с ними, — просил я Фридриха той ночью. — Нужно будет присматривать за Дарьей. Она умна, но не опытна в делах света. Если что-то пойдет не так…

Фридрих кивнул. Я знал, что он — человек чести. И что на него можно полагаться. Тем более сам видел, с каким уважением он глядит на Дарью. Как цитирует ее научные знания. Он восторгался ей, как настоящим ученым. И жаждал ей свободы столь же открыто, как и я.

В ту ночь мы подумали, что, возможно, стоит подать свое прошение дать крепостной Дарье вольную. Обезопасить ее, даже отдать ей бумагу. Но подавая свое прошение, маменька о том сразу узнала бы. Потому мы выбрали единственную доступную нам стратегию — ждать.

И теперь, наблюдая, как карета скрывается за поворотом аллеи, я понимал, что поступаю правильно. Пусть матушка думает, что ее план, каким бы он ни был, удался. Пусть считает, что я ничего не подозреваю.

Я отошел от окна и потянул за шнурок звонка. Вошел камердинер.

— Василий, приготовь мне дорожное платье. Самое простое, что есть. И сапоги для верховой езды.

— Слушаюсь, барин. Когда прикажете подать лошадь?

— Через час. И никому ни слова. Скажи, что я поехал на охоту и вернусь через неделю.

Василий кивнул, не выказывая удивления. За годы службы он привык к моим внезапным решениям. Когда за ним закрылась дверь, я достал из ящика стола письмо от Фридриха, полученное вчера вечером.

“Дорогой друг, мы следуем обычным маршрутом через Новгород, с остановками на постоялых дворах “Золотой петух”, “Три сосны” и “Медведь”. Прибудем в Петербург через пять дней, если погода не подведет. Буду держать в курсе любых изменений в настроениях нашей общей знакомой. Ф.К.”

Я сложил письмо и спрятал его в карман. У меня был свой план.

Дорога в Петербург заняла у меня четыре дня. Я ехал верхом, меняя лошадей на почтовых станциях, но выбрал другую дорогу — чуть длиннее, зато не рисковал столкнуться с матушкиной каретой. Останавливался в небольших гостиницах, представляясь скромным землемером, едущим по делам службы. После привычного из-за фамилии всеобщего внимания такая анонимность казалась даже приятной.

Погода стояла ясная, дороги подсохли после недавних дождей. Я ехал, стараясь не думать о Дарье, о том, что она сейчас чувствует, о чем говорит с матушкой. Ее боль бередила меня и сбивала с истинного пути, рискуя дать волю чувствам, а не холодному разуму.

Вместо этого я планировал. Просчитывал снова и снова варианты развития событий. Тешился надеждой, что мне не придется прибегнуть к решительным мерам. Но здравый рассудок подсказывал, что малой кровью здесь все не решится. Матушка слишком заигралась в свои интриги и власть, забыв, что я теперь старший в семье. И вся эта история с Дарьей была тому прекрасным примером.

Я, конечно, понимал в какой-то мере ее стремление оградиться меня от пагубной связи. Но, в конце концов, я глава рода. Я мужчина. И не позволю никому решать за себя. Это моя жизнь и моя ответственность. И пора бы матушке это понять.

На четвертый день пути я увидел наконец въездные ворота Петербурга. Город встретил меня шумом, суетой и серым небом. Желтые улицы, каменные мостовые. Пожалуй, я даже соскучился по ним за время своего пребывания в поместье. Хотя вместе с тем, не мог отметить, насколько здесь тяжелее дышится. Раньше я печалился по тому поводу, что придется отказаться от насыщенной городской жизни. Теперь же… Понимал, что размеренная тишь поместья бывает не менее сладкой.

Я остановился в гостинице «Севастополь» на Вознесенском проспекте — достаточно приличной, чтобы быть удобной, но не настолько роскошной, чтобы привлекать внимание или столкнуться с кем-то из высшего света. Комната на втором этаже с видом на внутренний двор полностью меня устраивала.

— Могу я оставить записку для господина Штейнберга, если он будет меня спрашивать? — поинтересовался я у портье, передавая ему оплату за три дня вперед.

— Разумеется, сударь. Как прикажете вас называть в записке?

— Просто «А.Н.» Он поймет.

Теперь оставалось только ждать. Я знал, что матушкина карета должна прибыть в Петербург аккурат завтра к вечеру. Фридрих обещал дать мне знать, как только они устроятся.

На вторую ночь после прибытия в Петербург, когда я уже собирался ложиться спать, раздался осторожный стук в дверь.

— Кто там? — спросил я, на всякий случай взяв со стола пистолет. Привычка от ночевок в неблагополучных местах за границей, научила меня быть осторожным.

— Это я, Фридрих.

Я быстро открыл дверь. Штайнберг выглядел взволнованным, волосы немного взлохмачены, а шляпу он и вовсе мял в руках.

— Входи скорее, — я затянул его в комнату и запер дверь. — Что случилось? Как Дарья?

Фридрих помотал головой, очевидно споря со своими же мыслями, нервно провел рукой по волосам.

— Худшие опасения подтвердились, Александр Николаевич. Твоя матушка задумала выдать Дарью замуж за Шаховского.

Я едва не вскипел на этом же самом месте. Перед глазами завертелась круговерть мыслей. И все стремились свестись к пистолету, рассвету на холме и двум решительным выстрелам.

Но мне требовалось сохранять холодный рассудок. И только усилием воли я заставил себя возобладать над собой.

— Все только что произошло, я прямо оттуда, — он говорил быстро и сбивчиво. — Твоя матушка действительно заказала документы на вольную для Дарьи и новую метрику на имя Дарьи Викторовны Никитиной. Дарья целый день ждала, когда ей их вручат...

— И? — я едва сдерживал нетерпение.

— И вечером ее позвали в кабинет Анны Павловны. Там были она, стряпчий с документами и... Шаховский тоже приехал.

Я сжал кулаки. Кивнул на два кресла у чайного столика. В ногах правды не было. И я бы вот-вот принялся мерить шагами комнату.

— Что было дальше? — спросил я, когда мы устроились.

— Анна Павловна объявила Дарье, что Шаховский хочет на ней жениться. В качестве приданого он берет участок земли из южного имения, а взамен соглашается не обращать внимания на ее происхождение и даже поддерживает историю с новыми документами.

— Невероятно, — прошептал я, пораженный наглостью этого мелкого человечишки. Полковник! Да он самая настоящая крыса! Воспользоваться положением дамы, шантажировать, еще и прибрать к рукам мои земли! А мать..? — Она все же сделала это. Поразительная недальновидность, матушка. Невероятно.

— Порой мне кажется, что вы не одной крови, Александр, — горько усмехнулся Фридрих.

— Скажем спасибо отцу, который рано отправил меня на учебу. Что еще?

— Они прямо сказали ей, что ежели она не согласится, то документы исчезнут, а вместо них появятся бумаги о том, что она беглая крепостная, которую ищут.

Я едва не вскочил, но в последний момент вцепился в подлокотник кресла, да так, что тот жалобно скрипнул.

— Право слово, я отправлю маменьку в монастырь.

— Еще не все, — Фридрих поднял руку. — Дарья отказалась. Наотрез. Это привело Шаховского в ярость, Анна Павловна при этом молчали. Они дали ей три дня на размышление.

Я прижал кулак ко рту, обдумывая услышанное.

— Три дня... Этого достаточно. Фридрих, ты видел эти документы? Они настоящие?

— Да, вполне, — кивнул Штайнберг. — Я успел разглядеть их, пока Анна Павловна отвлеклась. Вольная оформлена по всем правилам, с печатями. Новые документы тоже выглядят безупречно.

— Это хорошо, — я начал расхаживать по комнате. — Это даже лучше, чем я ожидал. Теперь нам нужно выкрасть эти бумаги...

— Или купить их у стряпчего, — задумчиво произнес Фридрих. — Он мне показался человеком, не слишком обремененным принципами. А деньги ты предложишь больше, чем твоя матушка.

— Ты прав, так будет даже проще, чем мы собирались сделать сперва, — я задумался. — Нужно найти этого человека. Ты знаешь, кто он?

— Сергей Петрович Воронин, нотариус средней руки. Но вхож в нужные круги.

— Отлично, — кивнул я. — Завтра же займусь им. А что Дарья? Как она?

Фридрих вздохнул.

— Держится, но ей страшно. Она ведь не знает, что ты здесь, что есть надежда. Для нее выбор простой: либо замуж за человека, которого она боится и презирает, либо каторга за подлог.

— Бедная моя девочка, — прошептал я, прикрывая глаза. — Фридрих, ты должен дать ей знать, что помощь близко. Не говори прямо обо мне, но намекни, чтобы она не теряла надежды. Я боюсь, что она может выдать себя и весь наш замысел. Или надумать себе лишнего о нашем дальнейшем плане.

— Конечно… — он кивнул и, наконец, положил шляпу на стол. — Конечно скажу. Но, думаешь… она согласится?

— Смею питать надежду, что да, — я не сдержал в словах мечтательных ноток. — Но в конце концов у нее будет выбор. Я не маменька.