Глава 5

— Неужто и ты на что сгодилась? — голос его басовитый вызвал во мне желание поморщиться. Но сдержалась. Попыталась вот обойти его сторонкой, но не дал. Выступил влево, снова перегораживая мне дорогу.

— Пропусти, Микула, — попросила я, все еще в глаза ему не глядя. Ведра руки оттягивали.

— А ты мне не указывай, чем заниматься, — усмехнулся он. И через зуб щербатый на дорогу сплюнул.

Я медленно вдохнула. Выдохнула. Нет, так просто в покое он меня не оставит. Подняла все ж взгляд на него, голову тоже, подбородок задрала. Вроде и выше он меня, а я свысока глядела.

— Я не указываю. Я прошу дать мне дорогу, — тон похолоднее сделала. Взгляд и того горше.

Микула того явно не ожидавший, прищурился. Поближе ко мне шагнул. Думал дрогну? Ан-нет. Я на месте осталась, не шелохнулась даже.

— Ты, гляжу, иначе говорить стала? Осмелела вдруг? На твоем месте другая баба себя б покладистей вела. Одна живешь, чай.

— Пусть бы и одна, справляюсь, как видишь. — Угрозу в голосе его я проигнорировала. — Али ты помочь сильно жаждешь?

Брови на лице его вверх взметнулись. Я ж невольно отметила про себя, что коли он красноту свою питейскую и припухлость с лица вывел бы, воздержавшись от барматухи, так мог бы и за симпатичного сойти. Черты-то вон правильно-мужицкие, волевые. Бороду с рыжиной тоже в порядок бы привести.

Хотя… мне-то что до этого? Отвязался бы, да и только.

— А что ежели так? — он вдруг весь переключился с агрессивности на какой-то иной лад. Тут уж я его взглядом оценивающим пробежала. Нарочито так.

— А почто мне такой помощник? Хамит, гадости говорит, силой пугает. — Я говорю, а он все глаза круглее делает. Теперь главное было и нажать с силой, и не передавить… — Маменька всегда говаривала, что коли мужику больше похвастать нечем, так он и начинает, что рукой на бабу замахиваться, что перед мужиками силушкой бахваляется, удаль свою показывает. А на деле-то, тю…

Я еще и фыркнула напоследок. Ну не станет же он меня лупасить при людях вот так посреди улицы?

Не стал. Оторопел правда. Выпрямился, глазами на меня сверкает.

— Это ты на что намекаешь, блажная? Опять невразмумятицу свою мелешь?

— Да почему ж? Прямо тебе говорю, что мне такой помощник в избе не нужен.

— Отшила тебя Дренушка, Микула! — послышалось со спины женским голосом. Следом и смехом раздалось. Слушают, значит. И тут не знаешь, как оно лучше. То ли я его сейчас при посторонних принизила, то ли на людях ему гонор свой показала. Как бы то ни было, и как бы он то ни воспринял, грозилось оно мне проблемами, судя по сжатым его кулачищам.

Но все ж роль овечки смиренной, кою можно шпынять, была не по мне. Попыталась ведь уже смирением и взглядом “очи долу” его отвадить, но с такими сие методы не работают.

На кумушек за спиной моей Микула глянул зло, но те как смеялись промеж собой, так и продолжили. Видать, не боятся его?

— Коли захочешь иначе пообщаться, тогда и заглядывай, — обозначила я и обошла его все ж по дуге. У самой-то спина взмокла от таких разговоров и в горле пересохло. Но на сей раз Микула меня останавливать не стал. Взгляд его, правда, я еще долго ощущала.

В избу воротившись, я плотно закрыла дверь. На всякий случай еще и на засов. А то что там кому в голову взбредет?

Час уже был поздний. Я налила в большой чугун воды из одного ведра и поставила греться в печке. А покамест отправилась на поиск снеди. На столе и полках ничего шибко съедобного не было. В мешочках травы всякие, кои я откуда-то знала. Ромашка, зверобой, душица, да много чего. В своей прошлой-то жизни я их ни собирать, ни хранить не умела. Да и зачем, когда в аптеке все купить можно? А тут…

Странное дело, когда в голове знания возникают, которых там быть не могло. Но невольно я ощутила сему благодарность. Потому как иначе б точно здесь бы не выжила.

Ну или еще более блаженной бы репутацию заимела.

Та же самая странная память подсказала, что лючок в полу ведет в погреб. Туда-то я и спустилась. И выдохнула с облегчением. Еды тут мне на полгода хватит. Ящик со свеклой, репой, кучкой сложена морковь, мешочек с картошкой в стороне. Кочаны капусты горкой у стены, рядом кадка с квашеной капустой, бочка с солеными огурцами. Под потолком на веревочке подвешена рыбка сушеная, поблескивает чешуей. В других бочонках — грибы соленые, морковь квашеная, моченые яблочки. На грубо сколоченном стеллаже подвешены мешочки сушеных ягод, бусы грибов, вязанки лука и чеснока. На полках — с маслом пара маленьких горшочков, с травами сушеными пучки, соль вот тоже нашлась. В углу — ларцы с ржаной мукой да овсом, а рядом плошка с топленым салом, прикрытая тряпицей. На крючке, в холщовой тряпке, висел небольшой кус сушеного мяса. То ли свинина, то ли еще что-то. Тут мне память тела не подсказала. Муж, видно, еще при жизни заготовил, потому как помнится мне, что крестьяне мясом не балованы были.

Я собрала понемножку того, что прям сейчас съесть можно, заодно овса прихватила, будет каша на утро.

Провозилась я до самой темноты глубокой. Пока поела, пока на кашу заготовила, пока помылась. Сложнее всего с косой оказалось. После моих речных купаний волосы-то толком в порядок не привела, вот и промучилась, распутывая деревянным гребнем. Промыть бы, но час уже поздний, потому я лишь расчесалась как следует и снова в косу собрала.

Спать пришлось на полатях, на соломенном тюфяке, прикрытом домотканым холстом на манер простынки. Подушка набита мякиной, жестковата, зато пахнет сухим сеном. Сверху — стеганое одеяло. Ничего мягкого, но тепло и сухо, а большего в крестьянской избе и не жди.

Глаза закрывая, я гнала от себя прочь мысли о том, где очутилась. Но те, паршивки, то и дело пробивались через броню моего самообладания. Не по себе мне было, грустно и муторно. В душе даже больно чутка, от тоски по привычному миру. Всплакнуть что ли?

С этими мыслями я и уснула.

А пробудилась от крика петухов соседских. Ну здравствуй, новый день.

Каша теплая в горшочке оказалась невозможно вкусной! За ночь-то натомилась, и даже ничуть не пригорела, чего я, признаться, опасалась. С кусочком сливочного масла, да чуть сушеных ягод, та оказалась нежной, сладковатой, что я и сама не заметила, как всю мисочку одолела. Запила отваром из ромашки, чаю то в крестьянской избе не водилось. Привела себя в порядок, да засобиралась на свою работу. Евдокия-то что вчера сказала? В господские кухни идти…

Судя по тому, что солнышко только вставало, час был немилосердно ранний. Но все село уже не спало. Люда на улице было еще поболе, чем я вчера видала. Кто в поле собирался, стояли возле телег, ожидая остальных, кто уже по хозяйству хлопотал.

Ребятня вот тоже, кто не совсем малой, как погляжу, со скотиной возились. Там девчушка курей кормит. Те квохчут, едва ли не в ведерко к ней лезут, пока она его до кормушки несет. Там мальчонка свиней из хлева в загон выгоняет, видать, убираться у них собрался. А хрюшки-то! Холеные, бока такие, ух! И розовые все, пусть и чумазые, но не слишком. Видно, что ухаживают их, в заботе содержат.

Слева раздалось громогласное мычание. Я аж подскочила от внезапности. Повернулась, а на меня глядит коровушка, глазки такие огромные, влажные, прямо в душу мне смотрят.

— Зорька! Ну куда опять выперлась! — за ней уже спешила деваха с полотенцем наперевес. — Васька еще не пришел, подождешь! Ой, Даренка! Доброго тебе утречка!

Она меня увидала, полотенцем мне приветственно помахала.

— И тебе доброго. — Я улыбнулась в ответ, кивнула. Знать бы еще кто это.

— В господские кухни идешь?

Снова кивнула ей. Может, она тоже туда собирается?

— А Витка сейчас тоже выйдет, — и будто ее слова подтверждая, показалась из избы вчерашняя моя молокодарительница. Сегодня, правда, сарафан на ней был попроще, да без бус, но все ж ладно гляделась она.

— Ой, маменька, а чего Зорюшка, опять на двор вышла?

— Как видишь, — маменька явно была недовольна сим замечанием. — Кто-то давеча, видать, коровник закрываючи вниманием обделился.

Витка фыркнула и заметила меня.

— Ой, Дренка, и ты тут! — Она поспешила выйти со двора через низенькую калиточку. Ко мне в два шага подскочила, под руку ухватила и потащила вперед по дорожке.

— Пойдем скорее, пока маменька опять свару не затеяла, — шепнула она мне на ухо, а после уже матери через плечо: — Пока, маменька!

Я усмехнулась, но говорить ничего не стала. Картина-то обычная.

— Ой, как думаешь, будет сегодня в кухня Кузьма? — спросила, а сама меня под руку вести продолжает. Похоже, с Дареной они подружками были? Хотя Вита и помладше.

— Может и будет, — ответила ей на всякий случай, хотя знать не знала, кто такой этот Кузьма. Но, похоже, для девчушки он представлял особливый интерес.

— Хорошо бы… — мечтательно протянула она. — Маруська слышала, что родичи его сватов собирают. Может ко мне придет?

Ага, значит точно не ошиблась я. Вот времена разные, а у девчонок молодых все об одном в голове. Хотя сколько ей лет? Я пригляделась искоса. Как и вчера видела, дала б ей что-то около семнадцати. Значит самый уже положенный для замужества возраст.

— А вот к тебе когда сваты приходили от Гришиных, как оно было? — она меня вдруг врасплох застала. И что я могу ответить?

Но, похоже, задумчивость мою Вита восприняла по своему.

— Ой, зря наверное спросила… — она руку мою чуть покрепче сжала. — Прости глупую, Даренушка. Не хотела тебе сердечко бередить.

Она меня даже потянула слегка, в лицо мне заглядывая. Сама краснеет вся на глазах. Щеки вон пылают уже, румянец на шею сползает.

— Ничего, все в порядке, — успокоила я ее. И решила, как, пожалуй, мне можно из всего сего выкрутиться. — Честно говоря, плохо я помню, что со мной делалось. Я ж вчера чуть не утонула в речке-то. А как там оказалась и сама не помню. И до того почти ничего не припоминается. Как во сне, понимаешь?

Вита нахмурилась и даже остановилась.

— Как же так, ничего не припоминается? Вовсе ничего что ли?

Я пожала плечами.

— Видать хворь моя, что мысли путает, вся в это ушла. А теперь, я точно бы очнулась.

Вита еще какое-то время на меня глядела. Внимательно так, с оценкой.

— А ведь и правда. И говоришь ты чуть иначе как-то. И держишься.

Она меня с ног до головы оглядела. Снова под руку взяла и мы отправились дальше по дороге.

— Мож и к лучшему это. Чтоб боли такой не чувствовать.

— Может, — согласилась я с ней.

По пути до барского дома, нам кто только не встретился. И со всеми Вита была горазда пощебетать. Местные ее любили, хотя на меня косились зачастую. Без раздражения или злости, но этак подозрительно.

Когда ж мы миновали парк господский, Вита повела меня к заднему ходу в имение. Тут нашлась дверка для слуг. И хорошо ж, что я ее встретила, потому как сама точно заплутала бы. А так до кухни добрались в два счета. Та расположилась в отдельном флигеле. Оно и верно, иначе б запахи, пары и дымочки по всему барскому дому отсюда бы распространились. Я еще на подходе их ощутила.

Да, вытяжку бы им производственную толковую.

Внутри как очутились, я и вовсе обомлела. Да, масштабы аккурат на небольшой ресторан.

Шагнула через порог и будто в другой мир попала.

Шум, гам, жар такой, что сразу вспотела. Печь не одна, целых три, здоровенные, краснокирпичные, у каждой устье распахнуто, огонь пышет. В котлах что-то бурлит, шипит, пузырится. Запахи — аж голова закружилась: мясо жареное, капуста тушеная, сладкий дух свежего теста, и все это перемешано с дымом и паром.

Вдоль стен — длинные столы, дубовые, в пятнах теста и муки. Женщины в сарафанах и рубахах работают без остановки: одни морковку чистят целыми ведрами, другие тесто месят локтями, третьи ножами шлепают капусту так, что только хруст стоит. На головах у всех повязки да платки, рукава закатаны по локоть, щеки красные, волосы прилипли ко лбу.

Ближе к печи двое мальчишек-подростков бегают с ведрами — воду подливают да дрова подкладывают.

С полок свисают связки лука, мешки с крупами прислонены в углу. А еще — котлы, сковороды, шумовки, половники, все висит рядами, блестит медью и жестью.

Я стою, смотрю, и мне не кухня видится, а прямо производственный цех. Только не на электроэнергии, а на бабской силе и дровах. Конвейер живой: каждая занята своим делом, но все складывается в единый процесс.

— О, вот и помощницы, — одна из работниц нас заприметила. — Вон брюква с картошкой, надо начистить, потом за кулебяки возьметесь.

Просить нас дважды не пришлось. Я руки ополоснула там же, где и Витка, да устроилась на низеньком табурете, ухватила предложенный ножичек и взялась за дело.

— Смотрите, блажной нож дали, как бы чего не вышло, — фыркнула одна из девиц, что месила тесто. Соседка ее локтем пихнула и на меня покосилась.

— Смотри, чтобы у тебя самой чего не вышло, как в тот раз, когда ты угольков в пироги натрясла, — шикнула на нее Вита, рядом со мной устраиваясь. Она-то правда не тихо говорила, а так, что вся кухня услышала. На то в ответ и другие поусмехались.

Девица на Виту глянула угрюмо, но перепалку продолжать не стала. А мы ж с защитницей моей переглянулись с улыбкой.