Часть 21

Мать прооперировали вечером того же дня и определили в отдельную палату, которую вёл сам заведующий травмой, доктор Семёнов. А кому ещё Иван мог доверить собственную мать?! Теперь у неё всё будет хорошо, кости срастутся, ушибы пройдут, сломанный нос поправят в челюстно-лицевой хирургии, но это чуть позже, а сейчас ей необходимы лечение и покой. Не пройдёт и полгода, как мать будет как новенькая, если других травм не получит. Ведь рентген показал, что переломы рёбер у неё далеко не первые. Только Иван о них ничего не знал. Пока мать оперировали, он дежурил под дверьми операционной и на собственной шкуре прочувствовал, что такое состояние неизвестности и тревоги за близкого человека. А ещё он был зол, просто невероятно зол на своего отца. Иван не понимал, как можно поднять руку на женщину и как можно так поступить с ребёнком. А в голове набатом звучали слова Юли, и Иван понимал, что надо хотя бы извиниться перед ней, о прощении он даже не мечтал.

Соколовский набрал её номер, как только добрался до телефона у себя в кабинете. Юля ответила почти сразу, будто ждала его звонка, но он рано обрадовался. Она сухо и холодно попросила его больше их с сыном не беспокоить и, не дав Ивану и слова сказать, положила трубку.

На душе было так муторно, что хоть в петлю лезь. Иван спустился в приёмный покой, вышел на улицу и закурил. Не хотелось никого ни слышать, ни видеть. Эх, закрыться бы у себя в кабинете и откупорить бутылку французского коньяка, подаренного благодарным пациентом, упиться в хлам, чтоб не думать и не чувствовать… Вот только делать этого он не будет, потому что уподобляться отцу, становиться нелюдем, мразью и животным — последнее дело. До такого он ещё не дошёл.

Иван стоял на улице, пока не прибыла скорая с сигнальными огнями и включённой сиреной. Это был его пациент, его спасение от того мрака, в который он погрузился сегодня, и он принял вызов. Операция длилась долго, шансов у больного практически не было, но Бог сжалился то ли над пациентом, то ли над Иваном, то ли над обоими сразу, да и какая разница, Соколовский был Ему за это благодарен. А ещё у Ивана появилась уверенность, что всё у них с Юлей наладится.

***

Утром до общебольничной планёрки его вызвал главврач.

— Соколовский, ты оперировал аневризму брюшной аорты? — даже не поздоровавшись, спросил тот.

— Я, — просто ответил Иван.

— Молодец, — произнёс главный, — пациент жив, и даже есть надежда, что жить будет. Но у меня другой вопрос: что ты делал в стационаре в своё нерабочее время? Жить тебе негде? Жена из дома выгнала, или как? О твоём разводе только ленивый не судачит.

— Какое отношение мой развод имеет к пациенту уже без расслаивающейся аневризмы? — спокойно спросил Соколовский. — Я навредил кому-то? В чём проблема? Вы считаете, что Глеб справился бы сам? Так давайте перепишем историю болезни, уберём оттуда моё имя, а больного передадим доктору Васнецову, мне всё равно.

Главный смотрел на него, как на ископаемое.

— Тебе не должно быть всё равно, Иван. Ты застрял! И меня это беспокоит. Вот сейчас ты о чём думаешь?

— О матери, её Семёнов прооперировал вчера, — пожал плечами Иван.

— Об этом я тоже в курсе. Но там, как я понимаю, без осложнений, хотя каким таким образом её по скорой доставили в нашу больницу? Район у неё не наш, да и Семёнов вчера не дежурил. Вань, ты же не первый день в медицине, отдел возглавляешь, ты всю кухню как свои пять пальцев знаешь, ответь мне, пожалуйста, из каких бюджетных средств я вам с Семёновым заплачу за внеочередное дежурство и что я начальству скажу? А моё начальство, в виде твоего отца, к нам с минуты на минуту явится и по головке не погладит, — развёл руками главный.

— Значит, не заплатите, а с Володей я сам рассчитаюсь. У вас всё? Я до планёрки хотел к маме заглянуть.

— Успеешь! — Главный устроился в своём кресле, рукой показывая на стул напротив. — Сядь и слушай. Ты талантливый хирург, у нас второго такого нет, а размениваешь себя на какие-то интрижки. Ты бы докторской занялся, что ли. Ваня, я не вечный, а лучше твоей кандидатуры на моё место никого нет. Усёк?

— Посмотрим, но меня и моё место вполне устраивает. Я пойду? — тяжело вздохнул Иван.

— Вот это и плохо, что тебя всё устраивает. Иди, но над моими словами подумай, и статью напиши по сегодняшнему случаю. Чтобы через неделю она у меня на столе лежала. Ясно?! Иди уже.

Иван вышел в коридор и направился на планёрку. К матери зайти времени уже не оставалось, ну да ладно, она никуда не убежит, он и после планёрки успеет. О чём беспокоится главный, он понимал. Обстоятельства травмы матери были очень сомнительные, а характер повреждений однозначно говорил о том, что кто-то целенаправленно эти повреждения нанёс. Но этот кто-то являлся прямым начальником главного… Чем ближе Иван был к отделению травматологии, тем мерзостнее становилось настроение. Он не знал, как посмотреть матери в глаза. Ему было безумно стыдно за отца, а ещё он винил себя за то, что не замечал очевидного и верил отговоркам матери, когда видел синяки у неё на руках.

В палате мать была не одна, на стуле рядом с её кроватью сидел Артём.

— Привет, па, — произнёс он, как только увидел Ивана. — Не шуми и не возмущайся, я действительно прогуливаю занятия, но у меня есть уважительная причина.

— Мама, не тобой ли мой сын прикрывает свои грехи? Ты как? — пытаясь казаться спокойным, спросил Иван.

— Как побитая собака в прямом и переносном смысле, — отвечала мать. — Представляешь, именно я в своё время принимала роды у матери хирурга, который меня оперировал, и была первым человеком, взявшим его на руки. Фантастика! — она попыталась улыбнуться. — Хороший мальчик вырос, только упрямый. Он меня не слышит и не хочет слышать. Может быть, ты на него повлияешь? Ваня, мне нужно вернуться домой.

— Зачем? — Иван уже не скрывал своего раздражения. — Мало получила? Добавки хочешь? Или что? Мама, как ты вообще могла допустить такое? Почему никогда не говорила, что отец совсем слетел с катушек?!

— Не кричи! — твёрдым голосом произнесла мать. — Не смей позорить своего отца! Тут и у стен есть уши, а он большой человек.

— Мне кажется, что позорит он себя сам. Или ты до сих пор придерживаешься версии, что случайно споткнулась? — с горькой усмешкой произнёс Иван.

— Конечно, и буду на ней настаивать. Сядь и выслушай меня.

Скрепя сердце, Иван поставил рядом с кроватью ещё один стул. Сел и недовольно произнёс:

— Мама, давай покороче, в отличие от Артёма, я работу прогуливать не могу. У меня обход через полчаса.

Она криво улыбнулась. Ивану было грустно на неё смотреть, мать пыталась вести себя как обычно, гордо, с чувством собственного достоинства, а он, видя загипсованную руку, сломанный нос и синяки на лице, мог думать только о том, где же была её гордость, когда муж тиран избивал её. И она его ещё и защищает! Мразь он, а не большой человек! И не алкоголь всему виной, просто с каждой рюмкой гнилое нутро всё труднее держать под контролем. А уж за то, как отец поступил с Ванюшкой, Иван готов был его убить.

— Ты зачем историю с разводом затеял? — между тем спрашивала его мать. — Что тебе надо? Свободы? Чтобы остаться без крыши над головой? Отец для тебя всё сделал. Думаешь, ему легко было эту квартиру для тебя выбить, а ты её с молотка… И ради кого? Ради какой-то шлюшки! А ты вообще уверен, что она от тебя родила? Может, ты у неё и не единственный был.

Иван не мог поверить своим ушам. Что за бред она несёт, лекарства на неё так подействовали, что ли? Сейчас, чего доброго, мать его обвинит ещё и в том, что это он виноват, что отец её избил.

— Тём, — произнёс он, — подожди меня в моём кабинете. Если уж решил прогулять занятия, то я постараюсь, чтобы ты провел время с пользой. — С этими словами Соколовский вручил сыну ключ и отправил его из палаты матери. Тёмка, конечно, взрослый, но есть вещи, которые слышать ему не следует. Он сидел и смотрел на дверь, и только дождавшись, когда шаги сына стихнут в коридоре, повернулся к матери и произнёс: — Говори, мама, я весь внимание.

Глаза матери пылали праведным гневом, она пыталась давить на него, как когда-то в детстве, вот только не учла, что Иван уже давно не маленький мальчик, да и сама она не в том состоянии

— Что ты хочешь от меня услышать? Что ты прав? Нет, нет и ещё раз нет! — Голос матери дрожал от злости, вот только на кого она была направлена, Иван пока понять не мог. — На днях к нам Света приезжала, в слезах вся… Как ты можешь её так унижать?! — Мать ждала ответа, но Иван лишь сложил руки на груди и поджал губы. Не дождавшись на свои слова никакой реакции, она продолжила: — А эта твоя и рада стараться! Знаю я таких! Думаешь, она просто так сбежала? Не-е-ет, — попыталась поднять руку она и скривилась от боли. Но это не остановило её. — Я уверена, что это хорошо продуманный план: исчезнуть на время, потом появиться, подсунуть тебе своего байстрюка, надавить на жалость — и всё, ты у неё в руках! И будет она тебя всю жизнь доить. А куда Светочке деваться?! Она тебе лучшие годы отдала, всегда рядом была и поддерживала! Святая женщина! А как она жалеет, что не смогла тебе ещё одного ребёночка родить… — По щеке матери скатилась слеза. — Остановись! Не думаешь о себе, подумай об отце, ты же его позоришь.

Иван смотрел на неё и ощущал себя героем трагикомедии. В её словах отчётливо проскакивали отцовские интонации, было понятно, откуда ветер дует. Губы сами по себе сложились в иронично-злую усмешку.

— Позорю? — тихо, едва сдерживая ярость спросил он. — Он, видимо, тоже святой, да, мама? Именно поэтому он выпроводил пятилетнего ребёнка одного на улицу. И тебя избил тоже поэтому — от святости. А ты, похоже, так поверила в эту его святость, что получаешь удовольствие от побоев. — Иван сузил глаза, наклонился к матери и почти шипел. — А за Светку с чего решила заступаться, ты же её едва терпела всю жизнь. Или у неё компромат имеется, который может навредить нашему Святейшеству? Так вот, мама, мне всё равно, развод дело решённое, мы с трудом переносим друг друга, и продолжать этот фарс не имеет смысла.

Иван встал, чтобы уйти. Разговаривать с матерью ему было больше не о чём, и так всё ясно. Сейчас отец протрезвеет, поймёт, что натворил, и начнёт выкручиваться. И ведь выкрутится. Ну да Бог с ним. Хочет мать терпеть побои — пусть терпит. Ивана это больше не касается, он и так слишком долго под их дудку танцевал. Со Светкой он всё равно разведётся, какие бы препоны ему не строили.

Злость не отступала, она перекрывала всё, даже жалость. Он уже решил, что прекратит с отцом всяческие контакты, но как мать оставить в его руках… Скольких женщин в таком положении он видел и всегда считал, что в их семье это невозможно, и вот на тебе — получил по полной. Надо будет зайти к матери в течение дня и поговорить, уговорить её перебраться к ним, они-то её точно не обидят, заодно и на Светочку свою святую посмотрит. Мысль грела, осталось убедить мать. Ивану понравилось принятое решение, и он, насвистывая, направился к себе.

— Иван Дмитриевич, прекратите свистеть! — громко возмутилась вслед ему постовая сестра.

***

Артём ждал его в кабинете, Иван тут же выложил то, о чём думал по дороге. Сын его, естественно, поддержал. Они даже целый план придумали, но продумать детали не было времени, Ивана ждала работа: обход, консилиум, две плановые операции, перевязки, консультации в приёмном и куча другой рутинной работы.

Воодушевлённый принятым решением, Соколовский даже не заметил, как закончился рабочий день. Он чувствовал небывалый прилив сил, горы готов был свернуть, но вся эйфория прошла, стоило ему зайти в палату, где лежала мать. Кровать её была аккуратно заправлена, а следов пребывания пациентки не наблюдалось.

Встревоженный Соколовский кинулся на пост.

— Нину Юрьевну забрал ваш отец, а она подписала документ, что претензий не имеет, — сообщила Ивану дежурная медсестра.

Он стоял посреди коридора и не мог сделать ни шага, потому что не понимал, куда ему идти. Две самые дорогие женщины послали его к чёрту…