Часть 22

Лапин сидел на диване и вздыхал, наблюдая за внуком. Ванька ни секунды не мог усидеть спокойно, ещё и говорил без умолку. Александр Васильевич время от времени кивал, словно подтверждал Ванюшкины слова, на самом же деле совсем его не слушал, глубоко погрузившись в собственные мысли.

Ситуация была патовая, и как из неё выйти, он абсолютно не понимал. С одной стороны, Александр был рад помочь дочери, но оставаться с Ванькой на сутки ему было уже физически тяжело: забрать из детского сада, довести без происшествий домой, накормить, поиграть, уложить спать, а утром поднять, опять накормить и отвести назад в садик. А потом идти домой и выслушивать Наталью, которая с годами всё больше напоминала покойную тёщу и мозг выносила практически профессионально.

Её не волновало, что дочь нуждается в помощи, Юля уже давно для неё отрезанный ломоть. Наталья считала, что он, Лапин, обязан всё своё время посвящать ей и сыну. И он рад бы, да вот только сыну, похоже, с ним совсем не интересно.

Можно было бы, конечно, забирать Ванюшку к себе, но он абсолютно не ладил с Женей, и Наталья категорически отказалась от этого варианта. Хотя Александр подозревал, что дело было совсем не в мальчишках, а в Юле.

Он любил свою семью, ему все были одинаково дороги, и война между женой и дочерью заставляла его бедное сердце обливаться кровью. Если Юля просто молча отгородилась от матери, то Наталья не стеснялась в выражениях, сообщая всем и каждому, какая неблагодарная дрянь их дочь. А ведь всё можно решить! Сели бы, спокойно поговорили, решили бы все свои проблемы, не чужие же друг другу! И его мучать перестали бы. В конце концов, он уже в том возрасте, когда хочется покоя и уюта, а не семейных баталий.

Ночью Лапин спал плохо. Кровать-то всего одна, а Ванька крутится как волчок, то одеяло стянет, то пинаться начнёт. Надо бы Юльке диван купить, но денег нет, он все свои подкожные отдал в порыве благотворительности, а теперь на диван не меньше года собирать придётся. А если быть честным, то он рассчитывал, что диван Юле купит Соколовский. У Дмитриевича с деньгами получше. И хоть зарплата у них одинаковая, левый доход сильно разнился, да и официальных подработок у Лапина, в отличие от Ивана, не было. Соколовский же вёл частный приём в отцовском центре, консультировал на платной основе в роддоме, а для души у него была ставка в поликлинике для участников ВОВ. Но Юля с ним поругалась так, что видеть его больше не хочет. По мнению Лапина, она была в данном случае совсем не права, не виноват перед ней в этот раз Иван, да разве ей что докажешь. «И в кого она такая упёртая?» — подумал он.

Утром он разогрел оставленные Юлей оладьи, полил их жиденькой сметаной и посыпал сахаром. Себе сделал кофе, а Ванюшке чай. После завтрака собрал ребёнка и отправился вместе с ним в детский сад.

Ванька шёл грустный, в детский сад он ходить так и не полюбил.

К великому разочарованию Александра Васильевича у входа в группу их встретила воспитательница и сообщила, что сад не работает — карантин по кори.

— Деда, а что такое карантин? — спросил Ванюшка, когда они уже подходили к воротам.

— Это значит, что сад работать не будет, потому что кто-то из детей заболел корью, — ответил Александр Васильевич, не зная, как ему быть, потому что девать ребёнка было некуда.

Надо всё-таки убедить Юлю помириться с матерью. Наташа внука любит, хоть и старается не показывать этого, она не откажется сидеть с ним. Вот только бы Юля не упёрлась рогом в землю, а она может! Думая об упрямстве дочери, он совершенно забыл о разногласиях между внуком и сыном, но ведь и они отличались ничуть не меньшим упрямством. Поэтому всё, что казалось Лапину таким простым, на деле являлось практически неразрешимым, но он старался об этом не думать.

— А что такое корь? Название такое смешное! — не унимался Ванька, вопросы сыпались из него, как из рога изобилия.

Александр Васильевич терпеливо отвечал, рассказывая внуку об этом заболевании всё, что может рассказать врач. Он сыпал терминами, вызывая новые и новые вопросы. Ванька заметно оживился, из детского сада он шёл вприпрыжку, радостно озираясь вокруг. Александр Васильевич же думал, что ему делать дальше. Времени завести Ваньку домой у него не было, а в отделении этот чертёнок будет только мешать и трепать нервы ему и кардиологическим больным, которым очень важен покой, но выхода из создавшейся ситуации не было, и он был вынужден взять внука с собой на работу. В конце концов, Юля же справлялась как-то — и больных вела, и оперировала, — вот и он справится. Была ещё надежда, что жена откликнется на его просьбу и заберёт внука домой, но после разговора с ней эта призрачная надежда сдохла: Наташа орала так, что Лапин был благодарен судьбе, что рядом с ним никого из его подчинённых не оказалось.

***

Сначала идея провести день с дедом на работе виделась Ваньке очень привлекательной и даже весёлой. К тому же он выяснил, что в терапевтическом корпусе есть лестница и не одна, а играть на ступеньках, обследовать подвалы и верхние этажи он очень любил. Но не срослось, хотя встретили его дедовские сотрудники радушно, с большим интересом трепали по голове и рассуждали о том, что на деда он совсем не похож. Дед же разводил руками, сообщая, что и так бывает, дочь на него тоже походит мало. Ваньке всё это казалось малоинтересным, его тянуло на лестницу, но, увы, дед велел сидеть в его кабинете и нос в коридор не высовывать, вручил исписанные с одной стороны листы бумаги, дал два простых карандаша, на случай, если один из них сломается, и принёс рисовую разваренную кашу, именно такую, как Ванька любил больше всего на свете. Кашу, естественно, он съел, даже тарелку вылизал, потом принялся рисовать, но карандаши очень быстро сломались, причём оба. Настроение портилось, Ваньке стало скучно, а дед не возвращался. Ванька даже попробовал взять с полки книжку с изображённым на обложке сердцем, правда не мультяшным, а как в анатомическом атласе, и почитать, но ничего не понял. Написано всё было русскими буквами и даже русскими словами, но на каком-то чужом языке. От нечего делать Ванька взялся мастерить из бумаги самолётики: сначала большие, но быстро понял, что исходного материала у него не так много, как хотелось бы, поэтому каждый лист он стал делить пополам, а затем и на четыре части. Ещё какое-то время он играл в аэропорт, запуская самолётики по кабинету, бегал за ними, лазил на стол и шкафы, спрыгивал оттуда, гудел и свистел, повторяя звуки двигателей. Несколько раз в дверь кабинета стучали и просили его вести себя тише, но сидеть просто так без дела он не мог. И тут его осенило, что можно открыть окно, сесть на подоконник, свесив ноги наружу, и запускать самолётики на улицу. Подумано — сделано! Как же они красиво летели, планировали, опускаясь почти к земле, некоторые падали в жухлую траву, становясь мусором, другие же, подхваченные ветром, поднимались вверх, кружились, как бы совершая сложные фигуры, пролетали ещё немного и только потом плавно приземлялись. Вот это было занятие по душе, Ванька от удовольствия болтал ногами и ёрзал, наклоняясь вперёд, чтобы как следует рассмотреть полёт каждого воздушного судна. Он даже о своём страхе высоты забыл, вернее, решил, что маленько подрос и поборол его. Но все самолётики улетели, и Ванька собрался покинуть свой наблюдательный пост и влезть обратно в кабинет, чтобы намастерить новых самолётиков. Он почти спустился на пол с подоконника, когда в кабинет влетела большая тётенька в белом халате и высоком колпаке.

— Ты кто такой? — строго спросила она.

— Иван Лапин, — вытянувшись по стойке смирно, ответил Ванька, а сам подумал, что это наверно, какая-то начальница, уж больно суровая.

— Иван Лапин, надо же… — Она искренне изумилась и продолжила расспросы. — И сколько же тебе лет, Иван?

— Иванович, — с гордостью сообщил ей Ванька. — Мне пять лет. — И для верности ещё показал и на пальцах, а у женщины брови поднялись кверху и стали домиком.

— Не Александрович, точно?

— Точно, это мама у меня Александровна, а Александр Васильевич — мой дедушка. Мне в марте шесть исполнится, — гордо продолжил вводить в курс своего возраста Ванька, — и в сентябре следующего года я в школу пойду. Я и читать, и писать умею, даже крючочки рисовать почти научился. Моя мама говорит, что к школе я почти готов, только с поведением у меня большие проблемы...

Тётенька как-то странно забулькала а потом громко захохотала, и Ванька понял, что он ей понравился — это было чертовски приятно.

— Слушай, что я тебе скажу, Иван Иванович! — Тётя попыталась напустить на себя суровый вид и говорить жёстко, хотя получалось это у неё плохо. — Нельзя сидеть на подоконнике, свесив ноги наружу. Ты же можешь упасть, поломать себе руки и ноги, разбиться до смерти или попасть в хирургию. Обещай, что так делать никогда не будешь.

— Обещаю, — торопливо ответил Ванька. — В этой больнице есть хирургия? Вот здорово! Я, когда вырасту, обязательно хирургом стану.

— Есть у нас хирургические отделения и не одно, а вместе с травматологией и нейрохирургией целых шесть отделений. Вон, видишь, если пройти через больничный парк, то там будет хирургический корпус. — Она подвела Ваньку к окну и показала направление. — Вот только попадать туда я тебе не советую. Договорились?

В этот момент Ванька был готов обещать всё, что угодно, потому что в его голове созрел совершенно гениальный план. Пора было приступать к его воплощению в жизнь.

Дождавшись момента, когда в коридоре кардиологического отделения не было никого из персонала, Ванька выскочил из кабинета и побежал к лестнице. О том, что он не надел курточку, подумал, только оказавшись на улице, но, рассудив, что до хирургического корпуса рукой подать, решил, что совсем замёрзнуть он не успеет. Не возвращаться же теперь обратно, второй раз ему может так не повезти, ведь персоналу отделения велено следить за внуком заведующего. Была ещё опасность встретить ту суровую женщину, которая его на подоконнике увидела, но Ванька решил, что спрячется в кустах при её появлении и у него всё получится, а ещё лучше, если он пойдёт не по асфальтированной дорожке, а по траве и жухлым листьям, так его точно никто не заметит, да и следов он не оставит. Причина же того, что он задумал, была самая обыкновенная: он не видел отца уже целых две недели. После неудачной поездки к дедушке и бабушке, мама общаться с отцом запретила, назвав его безответственным человеком. Сколько бы ни пытался Ванька объяснять ей, что папа не виноват, что он сам ушёл, и если бы мог знать, чем его побег закончится — он никогда бы так не поступил, но мама была непреклонна, и переубедить её не представлялось никакой возможности. А он скучал, дико скучал по отцу, и вот теперь у него появился шанс встретиться с ним.

До хирургического корпуса добрался почти без приключений. Замёрз, правда, и на ботинки налипли листья с грязью, да так много, что пришлось их палочкой отковыривать. Приведя ботинки в относительно приличный вид, он вошёл в хирургический корпус через приёмный покой. Народу было много, так что внимания на него никто не обратил, и Ванька беспрепятственно попал в холл, а там спросил у какой-то сотрудницы, где кабинет доктора Соколовского.

— Второй этаж, направо, — ответила она, и тут же поинтересовалась: — Ты что, от мамы отстал?

Ванька кивнул и побежал вверх по лестнице.

Дверь в отделение оказалась очень тяжёлой, ребёнок её кое-как открыл, протиснулся в образовавшуюся щель и замер. Прямо перед ним стояла бабушка со шваброй в руках. Смотрела она на него совсем не по-доброму, и Ванюшка немножко, совсем чуточку, испугался.

— Стой, кто идёт! — грозно произнесла она, выставив перед собой швабру. — Детям в отделение нельзя! Родители где?

— Так я к папе, — робко произнёс мальчик, не зная, что ему делать дальше.

— Дома папу ждать надо, а не по больницам шастать. Мама твоя где? Ходют тут всякие, детей теряют, — грозно ворчала она. — Вон выдь в холл, там и жди. Грязи нанёс-то. В хирургию да с грязью! Ух, ирод!

— Я на улице ботиночки почистил, — оправдывался Ванька. — Пустите, пожалуйста, мне очень к папе надо. — Он поднял ногу, согнулся и посмотрел на подошву. Результат был неутешительный. С подошвы действительно отваливалась чуть подсохшая земля вперемешку с остатками гнилых листьев.

Ванька тяжело вздохнул, сам во всём виноват, надо было всё же идти по асфальту, а не пытаться прятаться. И теперь из-за какой-то грязи весь его план по возвращению папы практически рухнул. Пришлось ретироваться. Он толкнул дверь и, снова оказавшись в вестибюле, принял решение разуться. Развязал шнурки и аккуратно поставил свои ботиночки у входа в отделение, потом уселся на пол и стянул с ног носочки, запихал их внутрь ботинок и снова вошёл в отделение.

Санитарка раскрыла рот и потеряла дар речи, глядя на его босые ноги. Но тут Ваньке свезло, объясняться с ней ему больше не пришлось, потому что он увидел папу.