Часть 32

Гнев застил глаза. Иван даже не понимал, что делает, и если б его не оттащил Володька Семёнов — убил бы отца. А Соколовский-старший хохотал, как будто не чувствовал боли, не замечал крови, капающей из разбитого носа на белую рубашку и серый твидовый пиджак. Он даже не сопротивлялся, позволяя сыну вымещать на нём злость и ненависть, что бурлили и переливались через край. Отец перестал хохотать, только усевшись в служебную машину, достал из кармана платок, вытер кровь, нагнулся, чтобы зачерпнуть снег, приложил холодный комок к носу и, сплюнув в сугроб окрашенную алым слюну, произнёс:

— Дурак ты, Ванька. Только дурак может на отца руку поднять. Говоришь, что нет у тебя отца, что меня ненавидишь, так знай — с этого дня сына у меня тоже нет. Запомни это! — Хлопнул дверью и уехал.

На душе у Ивана было мерзко. Помыться бы, так от этой грязи не отмоешься. Прав отец, не имел он права поднимать на него руку. Чем, в результате, он от папаши-то своего отличается? Да ничем. Яблоко от яблоньки…

— Пойдём в отделение, надо Юлю успокоить, да и вообще показаться ей на глаза живым и практически здоровым, — произнёс Семёнов, выразительно посмотрев на прокушенный палец. — Она ж волнуется за тебя.

— Минутку погодь, дай в себя прийти, — ответил Иван, а сам всё глядел в том направлении, в котором скрылась машина.

Господи, жуть-то какая — он разбил нос собственному отцу, да и зубы, похоже, выбил. Зол был настолько, что не контролировал себя совершенно, в таком состоянии запросто и убить мог. Иван выругался про себя матерно: он жизни спасает, а тут убил бы не задумываясь. Что ж это такое?!

— Пойдём, Вань, замёрзнешь ведь, — увещевал его Семёнов.

— Иди, Вов, скажи Юле, что я сейчас подойду.

Он долго стоял на морозе. По крайней мере, ему так показалось. Замёрз, как цуцик, аж пальцы онемели и посинели. И вдруг понял, что ничего он тут не выстоит, идти надо, Юля ждёт, а дома Тёмка с Ванюшкой. Вдохнул глубоко — так, чтоб холодом обожгло лёгкие, — и пошёл к себе в отделение.

***

Следующие две недели прошли как в тумане. Оперировать Иван не мог, прокушенный отцом палец сначала воспалился, а потом нагноился. У операционного стола вместо него стояла Юля, он же донимал её советами, наставлениями и придирками. Злился неимоверно, достал всех сотрудников так, что как только он появлялся в зоне видимости, врачи и медсёстры отделения старались исчезнуть, спрятаться, только бы не сталкиваться с заведующим.

Об отце ничего не было слышно, кроме того что тот взял больничный. Артём утверждал, что это связано лишь с тем, что у деда сломан нос и гематома на всё лицо, говорил, что бабуля просила передать, что у них всё нормально и чтобы её Ванечка не волновался лишний раз.

— Он пьёт? — спросил сына Иван.

— Пьёт, — ответил Тёмка, опустив голову. А потом глянул в глаза отцу и продолжил: — Но руки не распускает.

— Уже хорошо. Тём, ты приглядывай за ним, больше-то некому.

Тёмка лишь плечами пожал. К дедам он, естественно, ездил и с ними общался, но не очень охотно, и Иван это знал.

***

Вечером, вернее — уже ночью, когда Ванька уснул, а Тёмка позвонил от своей подружки и сказал, чтоб его не ждали, состоялся разговор Юли с Иваном.

— Ваня, так дальше продолжаться не может, — очень категорично заявила Юля.

— Ты о чём? — искренне не понял Иван, чуточку разозлившись, уж очень он не любил выяснять отношения.

— О тебе, обо мне, о нас с тобой.

— Не говори загадками, — произнёс он.

— Хорошо! Расскажи, что с тобой происходит? — Она устроилась на диване, сложив ноги по-турецки, развернулась к Ивану лицом и внимательно смотрела на него.

— Да нормально всё, — попробовал избежать неприятного разговора Иван, вспомнив, что, когда жил со Светкой, именно так начинались скандалы, а ругаться с Юлей он не хотел.

— Ну, если нормально, то давай спать, — Юля залезла под одеяло и отвернулась к стенке. Ему же показалось, что она всё-таки расстроилась.

— Юль, давай без обид.

— Давай, только объясни как-нибудь сыну, почему ты каждый день последнее время приходишь с работы злой и с ним не играешь. И вообще, определись уже, кто мы с Ванькой для тебя. Когда-то давно, безумно тебя любя, я считала, что моих чувств хватит на двоих, ошибалась, не хватило — я ушла. Сейчас, когда я снова пустила тебя в нашу с сыном жизнь, ты отгородился — я вижу, я чувствую и пытаюсь помочь. Ты же сам в себе. Вань, ты определись, может, тебе стоит помириться с отцом? Может, ты сделал неправильный выбор и боишься его признать? Так скажи мне словами. Я пойму или хотя бы постараюсь понять, но осуждать точно не стану. Мне плохо не потому, что рядом с тобой некомфортно, мне плохо оттого, что плохо тебе.

— Всё не так! — он опять рассердился. Вот глупая женщина, напридумывала себе невесть что!

— А как? Что тебе не даёт покоя? — спросила Юля.

— Я боюсь стать таким, как отец. Не хочу быть мразью. Я же слышал, что он сказал тебе в ординаторской про Ванюшку. У меня в голове, как заезженная пластинка, его слова крутятся. Я был готов убить его и чуть не убил! Ты понимаешь?! Я мог убить человека! Больше того — я хотел это сделать.

— Всё? Это всё, что тебя беспокоит?

— Да…

— Ты бы никогда его не убил, хотя бы потому, что он твой отец! Ты боишься того, чего нет и быть не может, потому что ты не такой! Да и он был не он в тот момент, это не он говорил, а алкоголик, живущий в нём. Ваня, вспомни, ведь было время, когда твой отец был другим.

Иван удивлялся тому, что Юля пытается оправдать его отца. Ведь не должна же, по всем параметрам — не должна.

— Не знаю, Юля. Самое жуткое воспоминание моего детства отец, сидящий на кухне с бутылкой водки. Перед ним на какой-то грязной газете нарезанное сало, селёдка, куски хлеба. Всё такое неаккуратное, противное, вонючее... Иногда он пил не закусывая. Я не помню, что он говорил, оправдывался ли, я был слишком мал в то время, но как сильно ругались родители — я не забуду никогда. Мама в такие дни спала в моей комнате, и я слышал, как она плачет ночами. А потом меня забрали её родители. Отец приходил в гости трезвый, да и мама говорила, что он больше не пьёт, за ум взялся, в партию вступил, занялся карьерой, диссертацию написал, потом защитился. Мне у дедушки с бабулей хорошо жилось, я к родителям не рвался… Думаю, если б не та авария, я б к ним лишь по праздникам ходил, а так пришлось съезжаться, притираться друг к другу… — Иван улыбнулся, глянул на притихшую Юлю, притянул её к себе, поцеловал в лоб и сказал: — Всё у нас образуется. Я люблю тебя и Ванюшку, больше жизни люблю.

— Ложись спать, Ваня. Хочешь, спою тебе колыбельную?

Он рассмеялся. Перспектива была не очень, слуха у Юли отродясь не было. Зато засыпать рядом с любимой женщиной — кайф невообразимый.

Эту ночь он проспал как убитый, а утром проснулся самим собой. Палец не болел, зажил, а значит, пройдёт ещё несколько дней — и можно будет оперировать.

***

В детский сад Ванька ехал у отца на шее, Юля ругалась, выговаривая обоим, а Иван с сыном лишь смеялись в ответ.

— Юль, когда ещё ребёнок на руках у отца побудет? Дай насладиться. Вырастет же ни сегодня-завтра, вытянется, на руки сам не захочет, станет спорить с родителями, отстаивать свои интересы и утверждать, что мы из прошлого века и его не понимаем

Юля закрыла глзаа и, покачав головой, произнесла:

— И то правда. Вань, вдумайся — век кончается! И нам, наверно, повезло, мы с тобой, зная, как оно было раньше, увидим, как оно будет в следующем веке. Фантастика! Вывод очевиден — мы счастливые люди.

Иван рассмеялся, подумав, что его «счастливой» Юле надо новое зимнее пальто купить, уж больно её потёртое. Вот продаст квартиру…

На работе их ждал сюрприз. У входа в отделение нервно прохаживался крупный мужчина в тёмно-бордовом пиджаке, а двое громил в кожаных куртках следили за каждым его шагом. При виде Ивана с Юлей мужчина сделал шаг вперёд и протянул руку. Иван на автомате пожал её и недоумённо уставился на мужчину, ожидая объяснений — данный индивидуум был ему незнаком.

— Иван Дмитриевич, мы с вами не знакомы, но я здесь, чтобы вам помочь, — произнёс тот.

— Мне? — удивился Иван. — И в чём же?

— Я не думаю, что о таких вещах стоит говорить в коридоре у всех на виду.

— Проходите, только один. Я не пущу вашу свиту в хирургическое отделение.

Мужчина улыбнулся и сделал знак сопровождающим оставаться на месте. Войдя в отделение, Иван отправил Юлю в ординаторскую, а сам с гостем прошёл в свой кабинет.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал, отодвигая стул для нежданного гостя.

— Я здесь, чтобы помочь вам. Наши дети дружат, общаются, делятся информацией и проблемами, так я узнал о вашей.

— Я знаю всех друзей Артёма и даже подруг, чей вы отец? — Иван никак не мог взять в голову, что хочет предложить ему этот человек, но вёл себя настороженно.

— Речь не об Артёме, мой сын Георгий ходит с вашим Ваней в детский сад. О ваших проблемах рассказал именно он.

Иван схватился за голову! Что мог рассказать Ванюшка Гоше, а перед ним был именно Гошин папа, он не представлял. Ушёл в свои переживания называется, а тут сюрприз!

— И какие у меня проблемы со слов моего пятилетнего сына? — улыбнулся Иван.

— Материальные, как всегда, — развёл руками его посетитель. — Ваш сын очень переживает, что вы не можете жениться на его матери из-за долга, который не в состоянии выплатить. Я дам вам сколько нужно, но взамен вы будете оказывать помощь моим людям.

Вот только этого ему и не хватало!

— Давайте проясним ситуацию, — покачал головой Соколовский. — Мой сын Ваня большой фантазёр. Он часто придумывает или додумывает то, чего нет. Да, мы с моей бывшей женой действительно делим квартиру, но это нормально, потому что мы развелись, а квартира принадлежала нам с ней примерно двадцать лет. Проблема решаема, и я ею занимаюсь. В квартиру, где я жил с бывшей, Ванину маму я не приведу хотя бы по этическим соображениям. Куплю что-то новое или построю. Что касается вашего предложения о работе, вынужден отказаться. Здесь в отделении сосредоточена моя основная деятельность, ещё я читаю лекции и преподаю на кафедре мединститута, консультирую в нескольких медицинских учреждениях. В сутках всего двадцать четыре часа, а у меня двое детей и молодая невеста. Времени на личную жизнь мало, так что не обессудьте. В медицинской помощи я никому никогда не отказываю, но только на законных основаниях. Работаю я всегда на совесть, в остальном же воля божья. Огромное вам спасибо за доброту и отзывчивость! Рад, что наши дети дружат.

Соколовский поднялся с кресла, всем своим видом показывая визитёру, что тому пора. Распрощались они вежливо и любезно, и только когда за Гошиным отцом закрылась дверь отделения, Иван выдохнул.

Далее его путь лежал в ординаторскую, очень уж хотелось рассказать коллегам, как его собственный сын родного папашу чуть под монастырь не подвёл. Ржали все, а Юля хваталась за голову и поражалась очередной выходке Ванюшки.

— Главное, им движут благие намерения, — пытался оправдать сына Иван, чем вызвал новый приступ смеха.

День шёл по накатанной: общебольничная конференция, обход, подготовка к операциям, перевязки и много-много бумажной работы. Иван закрутился так, что пообедать забыл, зато написал текст лекции для студентов шестого курса и план занятий. Рабочий день подходил к концу, с минуты на минуту Тёмка должен привести Ванюшку — так они договаривались. Старший сын уже не первую ночь не ночевал дома, и мысль о том, что у того серьёзные отношения, посещала всё чаще. Конечно, хотелось посмотреть на избранницу сына или хотя бы узнать, кто она, но расспрашивать Тёмку Иван не стал, захочет — сам расскажет, а не захочет — значит, и думать не о чём.

Именно Артёма с Ванюшкой он ожидал увидеть, когда открылась дверь его кабинета, но, оторвавшись от писанины, увидел главврача, который переминался с ноги на ногу со скорбным выражением лица.

— Иван Дмитриевич, — очень официально начал главный, — примите наши искренние соболезнования. Если нужна будет какая-то помощь с нашей стороны, то только скажите — мы поможем, чем сможем. Жаль, очень жаль, он мог бы жить и жить, но смерть не выбирает…Такое горе! Такая потеря!

Иван смотрел на него и хлопал глазами, ничего не понимая.