Глава 6

После короткого отдыха под Свияжском мы, пребывая все так же чуть ли не в составе царского обоза, отправились дальше в сторону Казани. Шли как и раньше, чувствуя себя в полной безопасности, и как-то уже настолько расслабились, что когда из расположенного чуть в стороне оврага горохом посыпались визжащие, будто им что-то прищемили татары, на миг растерялись.

Не знаю, каким образом дозоры прошляпили настолько сильный отряд всадников, но татар было действительно много, тысячи три, а может и все четыре, притом атаковали они, явно точно зная, куда бить больнее всего.

На пушечный наряд они нацелились, обоз которого шел сразу за нами, или, скорей, мы передвигались в его составе, ну или перед ним.

Растерянность длилась какой-то миг, и не успели все татары покинуть овраг, как мы уже были готовы к бою.

Командовать я начал на автомате, не задумываясь и не сомневаясь, практически сразу едва татары только начали покидать овраг, притом приказывал не только своим людям, но и пушкарям тоже.

Казакам только и крикнул, обращаясь к Нечаю и Мраку (так уж получилось, что их сотни были по бокам от меня):

— Сдвигайте телеги и спешивайте казаков, в поле не выстоим!

Убедившись, что меня услышали, я сразу развернулся, поскакал к пушкарям, где проорал как только мог громко:

— Водите свой обоз за наши телеги второй линией, мы прикроем!

Без понятия, кто командовал обозом артиллеристов, но сомневаться он не стал ни секунды, и уже через миг первая телега, чуть отвернув в сторону, двинулась параллельно линии наших выстраивающихся вплотную друг к дружке повозок.

Это бой, несмотря на всю скоротечность, выдался очень тяжёлым и заставил показать все, на что мы способны.

Благодаря тому, что овраг, из которого появился татарский отряд, находился в нескольких сотнях метров от нас, казаки до начала противостояния вполне успели зарядить ружья вместе с пистолетами и встретили численно превосходящего противника дружными залпами ружейного огня. Это слегка умерило прыть татар и заставило их замешкаться, пусть буквально на какие-то короткие секунды, но и это в сложившейся ситуации было немало.

Дело в том, что сразу за обозом пушечного наряда шел полноценный стрелецкий полк. Звучит громко, а на самом деле это подразделение насчитывало всего пятьсот стрельцов. Мало, конечно, но тем не менее, учитывая, что все они были вооружены огнестрелом и благодаря нам успели подготовиться к бою, мало татарам, получившим полноценный залп от этого полка во фланг, не показалось.

Татары, пытаясь добраться до обоза пушкарей, спрятавшихся за линией наших повозок, лезли будто мухи на известную субстанцию, не считаясь с потерями и с каким-то даже остервенением.

Второй раз они чуть замешкались после наших пистолетных выстрелов, прозвучавших разреженным залпом, а потом полезли как саранча через груженные повозки, и вот тогда началась безумная рубка.

Бой был коротким, очень быстро на помощь подошли конные полки, охранявшие государя, но нам хватило.

Выстояли мы, не пустили противника к пушкарям, но потери при этом понесли страшные. Больше сотни убитых и тяжелораненых, которые вряд ли выживут. Все остальные казаки тоже не обошлись без травм, получив ранения и другие повреждения в виде переломов, сильных ушибов или даже контузий, как это случилось с Мраком, получившим удар подобием пернача по шлему.

Для меня лично это бой прошел как во сне.

Если поначалу, до того как мы схлестнулись на коротке, я хоть как-то контролировал ситуацию, стараясь распределить людей более-менее равномерно вдоль обоза, то потом все закрутилось в такой динамике, что стало не до руководства боем. Крутился как юла, тупо стараясь выжить. Рубился как в последний раз и с одной единственной мыслью в голове: «нельзя останавливаться ни на миг, движение — жизнь».

Уже потом, когда татары, атакованные подошедшими на помощь полками, отхлынули, я, стоя среди кучи своих и чужих трупов, окровавленный, будто купался в этой самой крови и напрочь вымотанный скоротечной, но жуткой по накалу схваткой, только и подумал про себя: «на хрен такие походы и приключения, домой хочу!»

От этой мысли улыбнулся и успел заметить, что несколько подьехавших ко мне в этом момент бояр из числа пришедших на помощь невольно отшатнулись, а один из них произнес:

— Все закончилось, казак, убери саблю.

Я с удивлением на него посмотрел, потом глянул на свои руки и, уже перестав улыбаться, правда опустил саблю в одной руке и кинжал в другой, которые до этого момента так и держал изготовленными к бою, автоматически реагируя на любые движения окружающих. Я все ещё был готов не задумываясь продолжить схватку.

«Вот до чего дожил, на своих уже агрюсь, как берсерк местного разлива… » Я не успел додумать мысль, как тот же боярин спросил:

— Кто у вас тут был за главного и командовал отражением нападения?

— Он и командовал, — ответил, указав на меня пальцем, один из пушкарей, пока я пытался собраться с мыслями. — Атаман он у казаков, если бы не он, побили бы нас всех.

Боярин ещё что-то начал говорить, но что конкретно, я уже не то чтобы не услышал, а как-то не осознал или не воспринял, потому что перед глазами все вдруг поплыло, и я, успев заметить летящую мне в лицо землю, потерялся.

В себя пришёл, будто проснулся после долгого сна, как это бывает поздним утром, когда переспал. Голова была тяжёлой, по телу разливалась страшная слабость, во рту была настоящая пустыня, и сознание, что называется, слегка плавало. Думать ни о чем не хотелось, и в целом чувствовал я себя хреново.

Стоило чуть шевельнуться, как рядом мгновенно оказался Нечай и тут же затараторил:

— Ох и напугал же ты нас, Семен, я думал, что уже не выкарабкаешься, трое суток без памяти пролежал.

Я, слушая его, только и смог, что прошептать:

— Пить хочу…

Хотел добавить, что потом новости выслушаю, но сил на это уже не хватило, перед глазами поплыло, и я, снова теряясь, едва успел почувствовать на губах влажный край какой-то емкости.

Следующее пробуждение было чуть ли не хуже предыдущего. В этот раз я проснулся от какого-то бубнежа, который доносился откуда-то из-за стенки шатра. Едва я очнулся, как меня передернуло от напрочь влажной постели, тело долбил озноб, трясло так, что даже зубы стучали, пот лился, будто тело таяло, а проклятая слабость, казалось, стала ещё сильнее.

Тем не менее сознание в отличие от прошлого раза терять я не торопился.

Нечай, который, похоже, не отходил от меня ни на шаг, увидев, что я пришёл в себя, первым делом поспешил меня напоить, и только когда я малость напился, начал рассказывать.

Оказывается, сам того не зная, я тут теперь чуть ли не героем числюсь. Татары, атаковавшие нас с таким остервенением, налетели не просто так, они стремились прорваться именно к обозу пушкарей, а конкретно — к телегам, перевозившим бочки с порохом. Доберись они до этого зелья, и поход можно было бы заканчивать.

Как поведал Нечай, сам государь, навещая меня и справляясь о здоровье, сказал, что без предательства тут не обошлось. Очень уж уверенно и целенаправленно степняки шли именно к месту, где находились запасы пороха, который подготовлен не для обстрела крепости, как можно было подумать, а для подрыва стен, о чем знало совсем уж немного людей.

В общем, если убрать в сторону лишнее словоблудие, захват Казани планировался давно, и подготовка к этому велась серьёзная. Для гарантированного результата этого мероприятия в планах государя было взорвать часть крепостной стены, и для этого в обозе везли значительные запасы пороха, на который и нацелились напавшие на нас татары.

В общем, я своими действиями во время нападения не просто поломал планы степнякам, но и реально выручил государя и все собранное войско, о чем тот не постеснялся сказать во всеуслышание и пообещал достойно наградить, если я, конечно, выживу.

Дело в том, что я в горячке боя сам не заметил, как получил сразу несколько резаных ран, из-за чего потерял много крови и только чудом не сдох. Самое поганое, что сразу две эти раны воспалились, и их, пока я был без сознания, пришлось вскрывать и чистить.

Нечай продолжал рассказывать, а я, слушая его, параллельно размышлял, и мысли мои назвать весёлым язык не повернётся.

Только сейчас, пребывая на краю жизни и смерти, я задался вопросом: а что, собственно, Святозар со мной сотворил?

Нет, понятно, что он учил меня на совесть, и тот же боевой транс — фишка круче не бывает, но какого хрена я уже который раз даже не почувствовал, когда меня ранили? Более того, после окончания боя не занялся первым делом перевязкой полученных ран, а откровенно тупил. Опять же, поведение во время этого самого боя совсем за гранью.

Какого хрена я полез защищать обоз, встав насмерть на пути орды? Никто ведь не мешал объединиться с теми же пушкарям и бить степняков на расстоянии по принципу «дали залп, отошли, перезарядились и повторили».

Конечно, порох при таком раскладе татары захватили бы и взорвали, зато я людей бы сберег.

Так, терзаемый подобными мыслями, под бубнеж Нечая я сам не понял, как уснул, а проснулся, казалось, уже через мгновение от резкой боли.

В себя пришел в одно мгновение и, открыв глаза, увидел перед собой непонятного хрена с засаленными волосами, выбивающимися из-под несуразного головного убора. Мужик ворочал моё тело, будто мешок с картошкой, и по-живому старался оторвать закрывающую рану повязку.

Даже не пытаясь осознать происходящее, я на автомате произнес:

— Руки убрал и отошёл от меня!

В поле зрения тут же появился Нечай, который пояснил:

— Семен, это государь своего врача прислал из немцев.

— Скажи, Нечай, этот врач руки мыл?

По вильнувшему взгляду соратника я понял, что нет, не мыл, и продолжил говорить.

— Что, Нечай, решил избавиться от меня?

— Что ты такое говоришь? — возмутился он, а я начал нагнетать.

— Правду говорю. Напомни, сколько раз я объяснял, что при обработке ран главное — это чистота? Так какого хрена ты позволил этому мудаку иноземному лезть к моим ранам грязными руками? И у нас все приготовлено для перевязок, опробовано и отработано, так зачем ты разрешаешь непонятно кому накладывать на раны неизвестные мази?

Нечай, выставив перед собой руки, ответил, при этом отодвигая плечом этого врача:

— Все понял, все сам сделаю, только не злись.

Врач что-то залопотал возмущенно, говоря по-русски с жутчайшим акцентом, отчего понять его речь не особо получалось.

Нечай особо церемониться не стал, развернул его лицом к выходу и подтолкнул, произнеся:

— Ты иди отсюда, мил человек, дальше мы без тебя управимся.

Врач не стал сопротивляться, буркнул что-то о том, что будет жаловаться царю, и ушёл. Нечай же занялся моими ранами, попутно рассказывая новости и отвечая на вопросы.

Оказывается, спал я не миг, как мне показалось, а почти сутки, и за это время случилось много чего интересного.

Меня посетил мой отец, который, по словам Нечая, просидел возле меня пару часов. Несколько раз заходили посланцы государя, которые справлялись о моем самочувствии. А самое главное, начался штурм Казани, в котором наши люди по понятным причинам не участвуют.

Последняя новость самая что ни на есть обидная, просто потому что о добыче при таком раскладе и думать не приходится.

Неудачным выдался наш поход во всех отношениях, и тут стоит задуматься не о прибыли, а о том, как вернуться обратно и сохранить оставшихся людей.

От понимания сложившейся ситуации я загрустил, да так, что не почувствовал особо даже вкуса бульона, которым Нечай, пользуясь случаем, меня напоил. А когда перекусил, меня снова потянуло в сон. «Организм, похоже, спасается как только может», — успел я подумать, прежде чем уснул.

Следующие несколько дней прошли как в тумане.

Наверное, снова долбила температура, потому что у меня в это время были два состояния: я либо спал, либо находился в каком-то полубреду, путая реальность со сновидениями. Странное состояние и неприятное, потому что от меня мало что зависело, и я в принципе не контролировал происходящее, а значит, был беспомощным, будто младенец несмышленый, что, понятно, не радовало.

Всё закончилось как-то резко. Проснувшись в очередной раз, я почувствовал себя все ещё нездоровым, но уже на порядок лучше, чем ранее. Слабость осталась, но мозги при этом работали как надо, и горячка, похоже, ушла, а значит, организм справился, и теперь можно надеяться на выздоровление.

Нечай, уже привычно появившийся рядом, внимательно на меня посмотрел и произнес:

— Ну слава Богу, наконец-то тебя отпустило, теперь точно выздоровление не за горами.

Оказывается, бредил я почти неделю и только чудом выкарабкался. Реально по краю прошёл.

В этот день посетителей у меня не было, и я провел его в тишине и спокойствии, если не считать словоизвержение Нечая, рот у которого, казалось, не закрывался ни на миг.

Так, я узнал наконец, что с моими людьми. Оказывается, погибло у нас не сто с лишним человек, как мне доложили сразу после памятного боя, а шестьдесят четыре человека, остальные из этой сотни были тяжелоранеными и их считали безнадежными.

Так вот из этих раненых выжило и пошло на поправку девятнадцать казаков, правда, еще умерло двое легкораненых.

В общей сложности, потери у нас насчитывают восемьдесят три человека. Очень много, прям запредельно для одного боя, но меньше, чем я думал, и это хоть немного, но подняло мне настроение. Правда, корить себя за совершенную в первом же бою глупость меньше я не стал и понимал, что нужно что-то менять в тактике и стратегии ведения современного боя, притом кардинально. Нельзя мне нести подобные потери ни при каких раскладах.

Сам себя я в этот день изводил размышлениями о том, как быть и что можно сделать в этом плане, и ничего толкового не надумал, кроме как вернуться домой, забить на все и заняться оголтелым прогрессорством.

Без подавляющего превосходства в вооружении текущее положение вещей не изменить, а значит, нужно сосредоточить основное внимание именно на этом самом прогрессорстве, благо определенные шаги в этом направлении уже сделаны.

Понятно, что все пока более чем примитивно, ну так и Москва не сразу строилась, нужно просто собраться в кулачок и делать, что должен, тогда и результат не замедлит явить себя.

На следующий день я наконец познакомился с отцом доставшегося мне тела.

Честно сказать, когда в шатер ввалился воин, одетый в даже на вид дорогую броню с накинутой на плечи, несмотря на жаркую погоду, тяжёлой шубой, я изрядно напрягся и расслабился, только когда он выдохнул и произнес властным голосом:

— Пришёл в себя, сынок? Даст Бог, теперь поправишься.

Лично мне этот человек, как ни крути, никто, но на глаза при этом почему-то навернулись слезы, от которых я попытался избавиться, часто моргая, но это мало помогло. Из уголка глаза покатилась предательская слезинка, и отец, заметив это, сам заморгал не хуже меня, стремительно приблизился, наклонился и, бережно обнимая, тихо произнес:

— Теперь я рядом, и все будет хорошо, сынок!

— Впервые вижу своего несгибаемого воеводу таким, — донеслось от входа в шатер, и отец отпрянул, причем успел, разгибаясь, провести рукой по своему лицу (похоже, слезы смахнул), после чего развернулся и тут же склонился в низком поклоне.

Я же, посмотрев на очередного гостя, подумал: «Царь, по ходу», — и помимо воли на автомате тоже попытался встать. Не получилось, слишком уж тело было ватным и слабым.

Царь увидел эту мою попытку и оценил, тут же велев:

— Лежи, Семен, тебе нельзя сейчас напрягаться.

После он как-то весело перевёл взгляд на отца.

— На тебя похож твой сын, Василий Семенович, не только внешне, но и характером. Знатным воином вырос, — сказал он и ненадолго задумался. — Выручил, княже, твой сын не только меня, но всех нас. Не каждый смог бы найти в себе смелость, имея под рукой три сотни воинов, встать на пути половины тумена и, главное, суметь его остановить. Такое дорогого стоит и достойно самой высокой награды.

Он снова прервался, посмотрел на меня внимательно и, ухмыльнувшись, продолжил свою речь уже другим тоном, более тёплым, что ли.

— Награду свою получишь уже в Москве, когда выздоровеешь и придёшь туда вместе с отцом. Я подумаю, как тебя отблагодарить, чтобы это было достойно твоего деяния. А пока для тебя и твоих казаков, которые, как я знаю, воюют за добычу, соберут богатый обоз с добром. То не награда, а ваша часть, которая вам причитается от взятой добычи. Знаю, что шел ты в поход ради возможности набрать себе людей из освобожденного полона, поэтому позволю твоим людям забрать всех, кого они смогут уговорить переселиться на ваши земли. Сколько смогут сманить к себе, столько и заберёте. Припасами на дорогу и кое-каким скарбом отобранных вами людей я велю обеспечить с запасом.

Царь, глядя на моё слегка ошарашенное лицо, снова улыбнулся как-то по-доброму и, как бы подводя итог, добавил:

— Выздоравливай, Семен Васильевич, у нас ещё будет возможность поговорить.

С этими словами он повернулся к отцу и уже другим тоном велел:

— Жду тебя на совете, князь, с сыном ещё наговоришься.

Затем он повернулся и, стремительно шагая, ушел будто его и не было.

Отец же, дождавшись, пока он покинет шатер, негромко произнес задумчиво:

— Семеном Васильевичем назвал, то, сын, дорогого стоит. Понравился ты, похоже, царю, плохо только, что не поблагодарил ты его за оказанную им честь великую. В будущем старайся не допускать таких ошибок…

Он говорил, а я подумал: «как будто у меня была возможность сказать хоть слово».

Но совет я тем не менее запомнил.

Отец между тем продолжил:

— Ладно, поговорим ещё позже об этом, мне есть, что тебе рассказать и чему научить. Сейчас мне, к сожалению, надо идти, а ты давай выздоравливай поскорей, нужно пользоваться добротой государя, пока у него все свежо в памяти.

С этим он ушёл, а я тут же развил бурную деятельность, руководствуясь напутствием отца про свежесть в памяти. Позвал Нечая и стал напрягать его ценными указаниям на тему, каким образом уговорить на переселение как можно больше людей.

Раз уж выдалась такая возможность, нужно воспользоваться ей по максимуму.