Глава 7

Царь сдержал свое слово и не обидел с выделенной на нашу долю добычей.

Все двадцать телег нашего обоза буквально с горкой завалили всяким разным дорогим барахлом. Притом выделили нам действительно ценные товары, которые можно без проблем продать (с руками оторвут) и выручить неплохие деньги. Разнообразные ткани, дорогая посуда, даже немного холодного оружия, богато украшенного и красивого. Ассортимент поражал и радовал, наверное, поэтому возле казаков начали активно крутиться непонятно откуда взявшиеся купцы с уговорами продать все это за бесценок.

Естественно, торговать добычей мы и не подумали. Мало того что нормальную цену здесь сейчас не получить, так и большая часть этой добычи нам самим пригодится. Ведь на новом необжитом месте нам все это взять будет попросту неоткуда, а значит, гораздо разумнее будет везти все к себе.

Учитывая тот факт, что помимо товара нас ещё щедро одарили серебром и даже увесистым кошелем с золотыми монетами, можно сказать, что поход выдался вполне прибыльным и, по мнению казаков, очень удачным, что не могло не радовать.

Другое дело — ситуация с переселенцами. Освобожденный из татарского плена народ совершенно не торопился соглашаться на переселение и рвался попасть обратно на Русь, домой. Как ни уговаривали, какими благами ни обещали одарить, а сманить поначалу получилось всего пару сотен человек, да и то — большинство были женщины, родившие в плену детей. Вот они, вполне понимающие, что дома им мало что светит, и подкупленные обещаниями обрести мужей, вполне охотно шли на контакт и по большей части соглашались на переезд.

Правда, совсем уж мы свою переселенческую программу не провалили. Просто те, кто уходил домой на Русь, шли практически с пустыми руками, говоря проще, они возвращались домой нищими, а вот с согласившимися переселиться к нам ситуация была совершенно другой.

Нашим переселенцам по велению государя на каждую пару человек выдавалось по телеге с двумя лошадьми и кое-какой сельхозинвентарь, а от нас кое-чего перепадало в виде разнообразной одежды, посуды, некоторых металлических изделий типа топоров, пил и всяких сковородок с котелками.

В общем, наши переселенцы на фоне своих товарищей по несчастью выглядели богачами, и это заставило задуматься некоторых бывших пленников, дружащих с головой. Сначала робко, а потом и довольно-таки бойко народ начал уточнять детали и условия переселения, а потом и соглашаться потихоньку на переезд. В итоге люди начали мало-помалу прибывать, а мы, чтобы подстегнуть сомневающихся, пользуясь тем, что добычи в Казани было взято реально много, и цены на многие нужные переселенцам товары рухнули, принялись скупать все, что только можно, и комплектовать своих людей всем необходимым ещё лучше. Что говорить, если людей, согласившихся на переезд, мы даже некоторой живностью обеспечили по полной программе.

По крайней мере, теперь за каждой телегой было закреплено по корове, на некоторых телегах появились клетки с курами, а сформированый переселенческий обоз ушёл в сопровождении приличной отары овец.

В итоге нам удалось оторвать у Казани более полутысячи человек. Некоторые из них нашли себе пару и переезжали уже, можно сказать, семьями. Довольно обеспеченными семьями.

Кстати сказать, наш обоз под руководством Нечая уходил вместе с переселенцами без меня. Я вместе с полутора десятком тяжелораненых казаков, которых пока из-за ранений нельзя перемещать, и под охраной десяти относительно здоровых бойцов пока остался возле Казани. Когда станем пригодными к транспортировке, тогда и отправимся домой через Москву, где меня будет ждать отец. Он, кстати, порывался остаться рядом, но дела не позволили, всё-таки он командует довольно значительным воинским контингентом, а значит, не волен распоряжаться собой так, как ему бы хотелось. Ему поневоле пришлось вести подчинённые ему полки обратно на территорию Московского царства, и откреститься от этой участи он не смог, хоть и пытался.

Единственное, что он сделал перед возвращением домой, — это оставил для моей охраны и последующего сопровождения сотню воинов из своих личных боевых холопов и три струга, на которых мне нужно будет идти до Москвы. А ещё организовал уход за мной и моими ранеными казаками, наняв для этого из числа освобожденных пленниц пяток женщин.

Сказать по правде, из-за его вечной занятости нам с ним и поговорить толком было некогда, только лишь перед самым его отбытием он смог выкроить пару часов для общения.

Разговор получился вроде как бы по душам, но послевкусие осталось неоднозначным. Возможно, будь он мне родным человеком, я воспринял бы его объяснения с доводами и раскаяниями по поводу того, как он поступил с бабушкой, мамой и Семеном, так, как он этого хотел, но я, по сути, посторонний человек и судил со своей колокольни.

Нет, я не стал ничего высказывать ему по этому поводу или тем более упрекать в содеянном, как и успокаивать типа «было и прошло», лишнее это, как по мне. Просто слушал молча, параллельно размышляя о всяком разном, и отец в какой-то момент понял, что его слова для меня мало что значат. Он сначала замолчал, выдержал длинную паузу, а потом как-то тяжело вздохнул и, отвернувшись в сторону, негромко произнес:

— Понимаю, что для тебя сказанное мной — только слова и ничего более. Как я понимаю, веры мне у тебя нет, но я хочу, чтобы ты знал: я всегда буду на твоей стороне и помогать буду чем смогу.

С этими словами он, как-то сгорбившись, ушёл, а я принялся размышлять над бренностью бытия и задаваться вопросом «а что, собственно, я себя так веду, будто и правда ребёнок обиженный?»

Нет, на самом деле мне действительно обидно за Семена, в тело которого я угодил, но не до такой же степени, чтобы портить отношения с человеком, переживающим за своего сына. Опять же, как я уже сказал, я не имею никакого морального права судить поступки этого осознающего свою вину отца, так какого хрена я ТАК себя повёл?

Странно. Понимая все и осознавая, я при этом почему-то ничего с собой поделать не мог. Дулся и правда как дите малое и сам же от этого страдал. Сюрреализм какой-то.

Неизвестно, до чего додумался бы и что надумал, но работа отвлекла.

Несмотря на то, что вставать мне было рано, и я оставался прикованным к постели, пришлось вникать в дела, связанные с формированием переселенческого обоза, решать уйму разнообразных вопросов и даже ломать голову над порядком движения этого самого обоза.

В общем, грустить и думать об отце было некогда, и это хорошо, а ещё лучше стало, когда он отбыл в свою Москву, и раздражитель, что называется, исчез.

Смешно, но с отъездом отца и моих казаков выздоровление вдруг пошло семимильными шагами. Казалось, организму надоело хворать, и он будто от спячки очнулся, стремительно приводя себя в порядок.

Мне даже в голову невольная мысль пришла на тему актуальности поговорки, что все болезни от нервов. Иначе объяснить происходящее сложно.

Как бы там ни было, а уже через неделю после расставания с отцом я вполне уверенно стоял на ногах. Не бегал, ходил медленно, как улитка, но сам, без посторонней помощи, и, главное, раны почти затянулись и беспокоили не то чтобы сильно.

Будто желая поддержать меня в стремлении побыстрее выздороветь, начали мало-помалу приходить в себя и тяжело раненые соратники, благодаря чему у меня появилась надежда всё-таки успеть уйти в Москву водой.

На самом деле изначально отец, оставляя здесь струги, сам слабо верил, что я встану на ноги до начала морозов, и предусмотрел возможность путешествовать зимой. По крайней мере, договорился с оставшимся здесь за главного воеводой, что тот при необходимости поможет нам снарядить обоз и обеспечит всем необходимым, но это не пригодилось.

Ещё через неделю, ближе к концу октября, я решился отправиться в путь.

На самом деле риск не успеть добраться до цели до морозов и застрять в пути где-нибудь в самом неподходящем месте был, но и шансы успеть были немалые, поэтому я решил отправиться в путь, тем более, что причина уйти как можно скорее нарисовалась, откуда не ждал.

В какой-то момент, когда я начал более-менее уверенно стоять на ногах, мне захотелось посетить и посмотреть Казань, а то стыдно сказать: в осаде вроде как, пусть и косвенно, участвовал, а города в принципе не видел.

В общем, во время этой прогулки верхами в сопровождении отряда отцовских боевых холопов под копыта лошади, на которой я передвигался, неожиданно кинулся молодой одоспешенный воин. Не кинулся, тут я малость утрирую, а вышел наперерез и, остановившись перед мордой лошади, согнулся в глубоком поклоне.

Сопровождающие меня воины тут же попытались оградить меня от этого человека, но я не позволил, велев им умерить прыть, и спросил этого, судя по всему воина, чего ему надо и зачем он лезет под копыта лошади. От его ответа я слегка потерялся и завис.

Оказывается, этот воин участвовал в нападении на наш обоз, во время отражения которого я был ранен. Он командовал сотней бойцов и сейчас, увидев меня, просил взять его вместе с подчиненными ему людьми на службу.

Для него якобы будет большой честью служить под началом такого славного военачальника, как я, и он сам лично был свидетелем, как я дрался с несопоставимо более сильным противником и выстоял там, где выжить, по его мнению, было невозможно.

В общем, этот, по сути, молодой ещё парень пел мне дифирамбы, смотрел на меня взором горящим и обещал, что служить будет не на страх, а на совесть.

Говоря по правде, я настолько охренел от такого захода, что в первое мгновение реально растерялся. Только спустя какое-то время пришел в себя и начал задавать вопросы, что, как и, главное, почему.

Оказывается, этот, как выяснилось, княжич по имени Азат Сафарбей не хочет служить, дословно, «предателям» и в связи с гибелью непосредственного начальства ищет себе нового сюзерена. Под рукой у этого юноши находится старинный, но слегка захиревший род, а говоря попросту, большая сотня воинов и около полутысячи некомбатантов, ремесленников, пастухов, женщин и детей.

На моё замечание, что он, дескать, обратился к простому казаку, тот фыркнул и ответил, что здесь уже всем достоверно известно, что я княжеский сын. Более того, все тут точно знают, что царь решил наградить меня за мой подвиг княжеским титулом, поэтому ему не зазорно будет служить мне верой и правдой, тем более что всем известно: земли у меня, чтобы нашлось место для его рода, более чем достаточно.

Удивил он меня и в некоторой степени даже поразил. Кстати сказать, судя по всему, о будущей царской награде, похоже, знают все, кроме меня, потому что сотник, командующий боевыми холопами, тут же подтвердил, что слухи о моем награждении именно княжеским титулом ходят уже давно.

В общем, выбил меня этот княжич из колеи и заставил не на шутку задуматься. С одной стороны, люди мне нужны и даже не особо важно, что это татары, но с другой стороны, не очень понятно, как к этому отнесутся казаки. И главное, не очень бы мне хотелось создавать себе головную боль в будущем, связанную с наличием на моих землях мусульман.

Немного подумав, я вспомнил, что после завоевания Казани вроде как достаточно много татар перешли в христианство, и смена веры не вызывала у них особого неприятия. Я ещё поразмышлял и в конце концов спросил, предварительно пояснив некоторые расклады:

— Видишь ли, Азат, мне, говоря по правде, люди нужны, тем более умеющие воевать в степи, но есть проблема. Я не готов поселить на своей земле мусульман, просто потому что в будущем это чревато большой головной болью. Но это только первое препятствие, есть и ещё одно. Земли, где я живу, находятся под рукой войска донского, соответственно, воины, которые там будут жить, могут быть только казаками и никак иначе. Говоря проще, я могу взять тебя под свою руку только в случае смены тобой и людей твоего рода веры на христианскую и при условии, что вы согласитесь жить казачьим укладом.

Тут уже надолго задумался княжич, и его ответ меня удивил чуть ли не больше, чем изначальная просьба принять его на службу.

— Сменить веру можно, тут я и за своих людей могу сказать, что против никто не будет. Другое дело — жить вашим укладом, с этим вот так сразу решить не получится. Не потому что я не хочу или мои люди будут против, нет. Просто в силу привычки быстро изменить все не получится. У казаков все равны, а у нас в роду многими поколениями вёлся другой уклад, где есть старшие, которые все решают, и младшие, не имеющие права голоса.

Княжич на секунду запнулся и продолжил:

— Понадобится много времени, чтобы все изменить, и это будет непросто. Если ты готов мириться с этим и ждать, то я не против твоих условий, и люди мои против не будут. Служить будем верой и правдой, за это не сомневайся.

Я, все ещё малость ошарашенный, только и произнес в ответ:

— Раз так, приводи свой род к нашему лагерю, да и начнём потихоньку притираться и делать что должно.

Княжич кивнул, как-то чуть замялся и предложил, начав издалека:

— Ты, князь, сказал, что тебе нужны верные люди. Так вот, сейчас на рабском базаре продаются добрые воины из знакомого мне башкирского рода, может, тогда стоит их выкупить? Я думаю, они согласятся принять твои условия и переселиться всем родом в твои земли.

— Какие же из них добрые воины, раз они в плену оказались? — вмешался в разговор сотник, командующий отцовыми боевыми холопами.

— Им приказали сдаться — это первое, а второе и главное — это была не их война, в Казани они оказались случайно. Купеческий обоз они сюда привели, подрядившись на его охрану.

У меня при упоминании башкир в голове тут же мелькнула мысль: «башкиры — это Урал, а значит, они мне более чем интересны».

Следом вдогонку подумалось о другом: «какой нафиг рабский базар?»

Вслух же я только и ответил:

— Хорошо, веди к этому базару, посмотрим на твоих башкир.

Княжич повернулся, взмахнул рукой и к нему тут же, выметнувшись из-за изгиба улицы, подъехали десяток воинов и привели для него красавца жеребца, на которого я засмотрелся помимо воли, реально красивая животина и стоимости немалой. «Странно, что по только недавно захваченному городу без присмотра разгуливает вооруженный отряд, и ещё более странно, что княжич со своими людьми остался, что называется, при своих. Так-то по законам жанра их должны были как побежденных обобрать до нитки. То, что они разгуливают при полном параде, вызывает вопросы», — подумал я про себя, а княжич, будто читая мои мысли поспешил объяснить.

— Дядя у меня воевал за Москву, вот и замолвил за меня и мой род слово.

«Надо будет выяснить все про дядю», — сделал я себе отметку и, начав движение, спросил о другом:

— Ты, Азат, хорошо говоришь по-русски, не скажешь, где так научился?

Тот как-то по-доброму улыбнулся и ответил:

— Мама у меня русская. Отец, как её увидел, так и потерял всякий покой, пока не выкрал. Она дочь боярская из Рязани, и её отец никак не хотел отдавать её замуж за степняка, вот моему отцу и пришлось тратить целое состояние на помощь в обретении возлюбленной. При помощи нанятых людей все-таки украл, а потом со временем и с тестем помирился. Тот сильно любил свою дочку. Я часто у него гостил, будучи маленьким, вот благодаря маме и дедушке по её линии и научился говорить на вашем языке.

Он выдержал небольшую паузу — при этом на лицо у него набежала тень — и добавил:

— Давно это было, ещё до того, как Москва покорила Рязань.

Рассказывать, что случилось с дедом потом, он не стал, а я не переспрашивал, и так понятно, что добром там не закончилось, поэтому и душу бередить княжичу я посчитал лишним.

Базар меня удивил, даже поразил, и не только самим фактом существования, но количеством продающихся подобно скоту людей. Особенно это все нереально смотрелось на фоне того, что рядом с людьми, буквально в нескольких шагах, продавалась и скотина тоже. Как-то не ожидал я, что в Московском царстве возможен подобный беспредел, и в голову тут же заполонили нехорошие мысли на тему «а по пути ли мне с Москвой в принципе?»

Оказалось, что не все так просто с этой торговлей.

Иван Грозный, по словам того же Азата, разрешил продавать только относительно небольшую часть пленников, в основном тех, кто во время захвата города оказывал наиболее сильное сопротивление, и времени на эти торги выделил всего месяц.

Странное, конечно, решение, ну да бог ему судья, для меня же это безобразие как манна небесная.

Дело в том, что здесь продавались не только бывшие воины, но и состоявшие в ополчении ремесленники, которым не повезло. Я когда узнал об этом, только руки мысленно потёр в предвкушении, ведь это же для меня золотое дно, по-другому и не скажешь.

Не будь рядом Азата, я точно забыл бы о башкирах, за которых он просил, потому что тут действительно было, где разгуляться и за кого платить деньги, не думая о стоимости.

Удивительно, но в Казани, как выяснилось довольно быстро, проживало очень много разнообразных ремесленников, на приобретение которых никаких денег не жалко. Ассортимент представленных профессий поражал.

Продавались не только, к примеру, кузнецы, за выкуп которых иногда до драки доходило, но и уйма других умельцев: кожевенники, сапожники, ткачи или даже, что удивило больше всего, бортники.

По правде скажу: если бы первым делом не занялся выкупом башкир, которых тут нашлось два десятка человек (продали их мне относительно недорого, притом вместе с принадлежавшей им же экипировкой и вооружением), дело до них могло и не дойти.

Я реально дар речи потерял, осознав происходящее в полной мере.

Договариваясь и торгуясь за башкир, я изрядно нервничал, боясь не успеть выкупить других нужных мне людей. Азат, уловивший моё нетерпение и нервозность, выяснил, в чем дело, и тут же меня успокоил. Он просто пояснил, что выкупать побыстрее людей никто не торопится, и на то есть веская причина. Как я уже говорил, на эту торговлю царь выделил месяц, и народ, имеющий деньги на подобные покупки, совсем не торопился их тратить, дожидаясь, пока цена не рухнет до самых низких. Дело в том, что продавцы, представители государя, если не успеют продать вверенных им рабов за означенной срок, останутся у разбитого корыта. Им придётся весь непроданный полон тащить уже в Москву, тратясь на перевозку и обеспечение, а потом ещё и на обустройство уже не рабов, а государственных холопов.

Главное же, что эти самые продавцы уже не смогут утаить от государства какую-никакую копейку, как могут сделать это, показав цену продажи гораздо ниже реальной.

Говоря проще, здесь и сейчас идёт своеобразная игра на нервах между покупателями и продавцами, кто первым даст слабину, тот и проиграет, поэтому времени на покупку нужных людей у меня хоть и не так много, как хотелось бы, но вполне достаточно, чтобы не горячиться и делать все по уму.

На покупку башкиров ушло более часа, потом пришлось сопроводить их к месту стоянки купца, которого они должны охранять. Кстати, купцов во время штурм города никто не трогал, и эти гости Казани практически не пострадали.

Когда мы прибыли к месту назначения, выяснилось, что не все башкиры из охраны купца участвовали в защите стен города, а только половина. Выкупленные из плена просто польстились на дополнительный заработок, из-за чего и пострадали, притом потеряв десяток своих соратников. Переговоры с их старшим, который тоже был в числе пленников, о переходе их рода под мою руку благодаря Азату выдались не самыми сложными.

Все дело в том, что этот башкирский род, собственно, как и у Азата, сейчас не особо значимый. Говоря проще, это захиревший род и находится вовсе на грани исчезновения. Что-то у них там не заладилось с соплеменниками, и их попросту неспешно и методично, что называется, сживают со света. Поэтому возможность уйти на новые земли под руку сильного сюзерена их только порадовала, при этом даже тот факт, что придётся принять христианство, их совсем не смутил. До разговора у меня была мысль попридержать их на старом месте в предгорьях Урала, где они сейчас живут, но потом в процессе я понял, что при таком раскладе они могут и не дождаться моего появления в их краях. Их попросту к тому времени изведут уже окончательно.

На самом деле на Урал у меня большие планы, и подобные этим башкирам люди со временем ох как пригодятся. Понятно, что лучше было бы, если бы они жили как раньше, на том же месте, но и так тоже неплохо, по крайней мере, когда я соберусь осваивать те края, хоть проводники будут, и, что немаловажно, люди, знающие тамошние расклады.

В общем, это тот случай, когда рисуется действительно взаимовыгодное сотрудничество.

После этих переговоров на меня вдруг навалилась непреодолимая усталость, все-таки рано мне ещё активничать. Поэтому речи о том, чтобы продолжить посещение базара не шло, я с трудом добрался до своего лагеря и уже там, валяясь на своей постели, задался вопросом:

«а как мне в принципе переправить всех этих новообретенных подчинённых на свои земли, притом в два этапа?» Башкирам ведь ещё предстоит идти за своими семьями. Вопрос вопросов, однако!