Глава 13

Переплутова дорога — это не дорога.

Это туман под ногами, вьется змейкой, вытягивается нитью, и вот уже нить эта звенит, приглашает.

— Иди, — Переплут подтолкнул в спину. — И не бойся. Пока ты на моей тропе стоишь, то ни человек, ни тварь, ни создание из железа хладного тебя не увидит.

— А…

— А вот боги, те могут. Особенно теперь, когда сил у меня не осталось. Или не только боги, но и люди, правда, редкие. Всё ж я так низко ещё не пал, чтоб всякий встречный-поперечный силу мою почуял. Однако всё одно, будь осторожней. Близко не подходи, а если почуешь опасность, то шаг назад сделай.

Полезное колечко, однако.

Кая нежно погладила его. И ступила на тропу.

Не одна. Впереди, указывая дорогу и проверяя её на прочность, скользнула тень гончей. И Кае оставалось лишь идти следом. Шаг. И ещё. И ощущение, что мир вокруг становится глуше. Нет, Кая все ещё в храме, только этот храм будто бы вовне. А она… она идет. Мимо богов, которых множество, но теперь она видит, насколько они… разные?

Статуи Лады и Лели белеют, даже светятся.

И застыл грозный воин-Перун. Над ним дрожит алое марево огня. Замер, окруженный зверьем Велес, и тут уж марево-полог над всеми дрожит… как и над Ярилом, который и в мраморном обличье хорош.

И вот над Макошью, что прядет нити…

И над Сварогом, молот которого пульсирует силой… но были и другие, ослабевшие, покрытые то ли паутиной, то ли трещинами. Иные и вовсе словно расколотые, начавшие рассыпаться.

Сколько их⁈ И чем дальше вела дорога, тем больше мелькало мертвых статуй. И тем жутче становилось. Они… они ведь были.

Боги?

Конечно. Если в храме нашлось место.

Перед некоторыми из статуй лежали подношения, а перед всеми дымились курильницы. И белесый дым обнимался, обволакивал мертвый камень, чтобы стечь с него на пол.

Но тропа вела.

К… кому?

— … ты хоть понимаешь, что натворил, бестолочь? — этот резкий голос заставил туманную нить вытянуться струной, и она, будто зацепившись за что-то, дернула, вырывая Каю в совсем другое место. Здесь тоже был камень.

Зал?

Только без богов.

А вот люди имелись. Старик в белоснежных одеяниях. И борода у него тоже была белой, и волосы, прихваченные расшитою лентой.

Белым был и ковер.

Нет, не ковер — шкура Снежного зверя, столь огромного, что и представить себе его сложно. Плащ из серебристых лис свисал со спинки кресла, которое больше напоминало трон.

Да и…

Странное место.

Странный человек. Наверняка, очень важный, если давешний волхв стоит перед ним навытяжку.

— Я поступил так, как должно.

— Инструкция предписывает иное, — старик стоял у стола.

У Крыса тоже столы имелись, но этот… этот был огромным. Больше всех Крысовых, если их вместе составить. И красивым. Как и все-то здесь.

Гончая заворчала, но Кая прижала палец к губам, и Велесов подарок послушно замолчал, а после, будто догадавшись, что торчать здесь придется долго, растянулся у ног.

— А теперь будут проблемы… если девчонку признают, то храму придется подтвердить её происхождение и немедля. Ты на это рассчитывал?

— Я…

— На это, конечно. Я знаю тебя, мальчик мой, — голос старика стал мягче. — Знаю лучше, чем кто бы то ни было, но… ты горд, но не горделив. Силен. Славен. Молод. И полон иллюзий. Ты хочешь поступать правильно и благородно, не понимая, насколько это порой опасно. И не только для тебя.

Старик бос.

Но ноги его утопают в густой шерсти Снежного зверя. А вот руки он сцепил перед собой. И взгляд… неласковый взгляд. Пустой, как… мертвый лёд.

— И что мне следовало делать?

— То, что ты должен был. Привезти девочку на базу. Передать в руки тех, кто сумел бы решить проблему.

— Убить? Не надо, наставник, — волхв разогнулся. — Я ведь шел сюда защищать людей. И клятву давал. И эта клятва не имеет иного прочтения. Всех людей…

— Она не совсем человек.

— Если это так, то бояться нечего. Если она не человек, боги её не примут, — сказано это было жестко и прямо, вот только старика не убедило. Он вздохнул и сказал:

— Боги порой бывают так же слепы, как и люди… — он оперся на подлокотник кресла и, обойдя его за спинкой, сел. А вот волхв остался стоять. — Ты понимаешь, что эта девочка может уничтожить мир?

— Вы и вправду верите в пророчество?

— А ты не веришь? Впрочем, не отвечай. Юность на то и юность, чтобы ставить под сомнения известные истины… — вздох. И снова пальцы, сцепленные уже над столом. Кожа старика темна, покрыта морщинами, а синие узоры татуировок почти стерлись.

Сколько ему лет?

Больше, чем Крысу… кажется, больше, чем всем, кого Кая знала. Хотя и знала она не так, чтобы многих. И в целом-то в Трущобах долгожителей не бывает.

— Присаживайся. Вон, возьми себе стул. Будем думать, что делать дальше… непростая задача. Из храма я мог бы забрать её своей волей, словом, никому ничего не объясняя… а теперь вот не выйдет.

— Вы не злитесь?

— А смысл? И если подумать, то пророчества произносятся как раз для того, чтобы быть исполненными. И ты, и эта девочка — не более, чем песчинки в руках судьбы, пусть и звучит это донельзя пафосно. Не в силах человеческих изменить грядущее.

— Но?

— Но в силах подготовиться к тому, что будет.

— К гибели мира?

— И к ней в том числе… Ведь если слово было сказано, то слово будет исполнено. Но только глупцы понимают пророчества буквально. Что есть гибель мира? Да сядь куда-нибудь. Вымахала оглобля… — старик махнул рукой, и волхв послушно отступил к стене, чтобы устроиться прямо на полу. Ну да, те резные стульчики, что стояли у этой стены на вес доспеха не рассчитаны.

— Ну… мир погибнет, — сказал Белогор несколько растерянно. — Если сказано, что погибнет. То умрет. Разве не так? Разрушится. Перестанет существовать?

Старик склонил голову, и в глазах его почудилась насмешка.

— И как к этому можно подготовиться? К смерти мира? Если он погибнет, то и мы все… вообще все! — волхв поднялся, но что-то заскрипела. — Тьма и бездна! Опять заедает! Извините, наставник.

— Белогор, порой мне снова хочется взяться за розги и хорошенько тебя выпороть.

— Вы меня никогда не пороли.

— А зря. Глядишь, думать начал бы. Три дня тому ты подал докладную своему батюшке.

— Я…

— Не лги. И не делай вид, что это случайно. Ты уже не отрок, пора бы отвечать за свои деяния, не прикрывая их красивыми словами о долге и обязательствах. Я читал. Весьма… толково, я бы сказал. И да, когда твой отец спросил, что я думаю, я ответил, что ты прав. Во всём прав, кроме того, что информации у тебя маловато. И потому проблему ты недооцениваешь. За последние две сотни лет мы наблюдаем снижение численности людей в Бастионах…

— Не только там, — Белогор поднял голову.

— Поясни.

— Дома, наставник. Когда-то людей было столько, что они не боялись селиться у самой стены. А теперь эти дома пустуют. Хорошие. Крепкие. И никому не нужные. В Трущобах больше не ютятся, как это было описано в старых книгах, когда несколько семей забивают одну конуру. Нет, там теперь просторно. И безлюдно. Так что просто снижение численности. Во всём городе.

Жрец не ответил сразу.

Задумался, коснулся подбородка.

— Реже рождаются дети, — продолжил Белогор, и теперь говорил зло и с силой. — А если речь идет о высоких родах, то дети с благословенной кровью. Сословием ниже — просто здоровые, способные пережить первую Зиму. И даже сила источника не способна исцелить многие болезни. Вы это знаете.

— Куда удивительней, что и ты это знаешь.

— Я…

— Матушка твоя подсобила, — жрец кивнул. — Может, и не нарочно. Не кривись, тут нет секрета. И не обязана она молчать. И без того довольно тех, кто молчит. И да, вы оба правы. Есть и такая беда. Род человеческий слабеет. И вот теперь, Белогор, ответь. Разве этот мир уже не гибнет?

— Не знаю.

— Знаешь. Просто тебе страшно. Как многим. Мир болен. И болезнь эта давно поселилась в его теле. Она точит его год за годом, век за веком… и убьет. Рано или поздно. И вот эта гибель мира, как мне чудится, будет конечной. Невозвратной.

— Я не понимаю, наставник. Простите, но не понимаю.

— Я и сам, признаться, не до конца… в последнее время тяжкие сны вижу, — старик положил руку на сердце. — В них зима. И холод. И серые пустоши, мертвые пустоши, настолько мертвые, что и карачуновым тварям на них места нету. Неоткуда им взяться-то, тварям, если люди исчезли… сердце давит.

— А целительницы…

— Врут, что в порядке.

— Врут…

— Тише, мальчик мой. Тише… все врут. И у всех на то свои резоны. Так что не удивляйся, если однажды скажут, что жизненный путь мой прервался.

Кая тронула прозрачную стену. И гончая тотчас вскочила.

— И когда это случится, ты поверишь.

— Я не…

— Нет, Белогор. Ты сделаешь вид, что веришь. И будешь горевать. И не станешь задавать ненужных вопросов… опасных вопросов…

Будет.

Ещё как будет. Уж больно выражение упрямое. И огонь в глазах разгорается, становится ярким-ярким. Это тоже знак.

Жрец тоже видит.

Вздыхает.

— Ты не обо мне думай. Мой путь уже предопределен…

Стоило сказать, и над ним будто нить появилась. Появилась и исчезла. Кая моргнула и досадливо поморщилась. Вдруг бы что интересное получилось увидеть на этой нити?

— Мне не следовало соваться к Источнику. И не следовало заводить разговор про перемены, — морщинистые пальцы провели по поверхности стола. И цветом мало отличались от этой поверхности. — Это многих испугало… даже не разговоры, а то, что за словами моими была правда. А правда пугает сильнее лжи. И теперь вот эта девочка… именно сейчас, будто её нарочно подсунули.

И смешок за спиной подтвердил.

Нарочно.

Разве тот, кто сплетает пути, не мог подгадать такую мелочь, как смерть Крыса?

Или вот жизнь его потянуть?

Или…

Что он мог сделать? Подстроить появление этого вот рыжего?

Твари карачуновой?

Всплеска?

Ничего не понятно. И Кая, вытянув руку, коснулась головы зверя. Теплый язык гончей скользнул по пальцам, успокаивая.

— И что мне делать, наставник? С… тем, что происходит?

— Оставить отцу. Он знает. И он пытается добиться перемен.

— А с ней? Если пророчество и вправду… многие решат, что… не знаю.

— А что ты собирался?

— Заявить на неё права, — волхв пожал плечами. — Я знаю, что договор заключен не был, но слово прозвучало. И этого хватит. Отец поддержит…

— Поддержит. Тут я не сомневаюсь. Твой отец дорожит словом, даже если не осталось свидетелей того, что было оно произнесено, — пальцы затарабанили по столешнице. — Волковы не обрадуются… Волкова не обрадуется. А её сын давно говорит и делает то, что велит его матушка. Со внуками сложнее. Старший давно считает Скопинские вотчины своими, а тут такое…

— Я, — начал было волк. Но жрец поднял руку.

— Помолчи… пророчество исполнится в любом случае, но всякое пророчество может исполниться по-разному… и тут… тут надо осторожно. Крайне осторожно. Объявить девицу твоей невестой — с одной стороны показать, что княжеский двор будет её защищать. Но и за вашими стенами все неспокойно, сколь я знаю.

Волхв кивнул.

— Твоим отцом недовольны. Весьма… а такая невеста у младшего княжича — это отличный повод сплотиться… нет, сейчас это лишнее. С другой стороны, если ты объявишь о помолвке, то Волкова поймет, что тут терять нечего. Наоборот… в тот миг, когда ваш брак благословят, она утратит всякое право на вотчины Скопиных. Жива твоя невеста или нет, но право твоё как мужа стоит выше всяких родственных. И единственным шансом останется сделать так, чтобы невеста не дожила до свадьбы.

Невеста? Это они про Каю?

— Я сумею защитить. И отец не останется в стороне.

— Нет. Не сумеешь, — жрец не позволил сказать. — Твой отец, как и ты, слишком воин… слишком прям, слишком честен. Если смерть будет насильственной, он учинит следствие. Найдёт виновных? Если найдёт… тут тоже по-всякому повернуть можно. Но вот, если произойдет несчастный случай… или нечто загадочное. То, что уже случилось однажды?

Жрец сцепил пальцы и уставился на них.

— А что помешает этому несчастному случаю произойти вновь? — волхв тряхнул головой и над рыжей макушкой заплясали искры.

— Ничего, ты прав. Но не думаю, что это было просто сделать. Мало кто помнит, что тогда, после трагедии в доме Скопиных, княгинюшка слегла от горя… и то было столь велико, что она больше года не покидала стены родного дома…

— Думаете, плата?

— А когда появилась, все были поражены тому, сколь сильно постарела она…

— Плата, — произнес волхв куда более уверенно и даже кивнул. — Кровью или жизнью.

— Скорее уж и тем, и другим, — Верховный жрец повернулся к стене. — Холодом тянет, тебе не кажется?

— Нет, но…

— Дай огня, Белогорушка… старый я стал, вот и мёрзну, — он потер ладони.

Волхв взмахнул рукой, и даже на тропу Переплутову пахнуло жаром. Комнату наполнило призрачное пламя, которое собралось у дальней стены, чтобы прорасти вполне материальными рыжими языками.

И гончая, крутанувшись, попыталась ухватить огонек. У неё даже вышло, и она, отступив, затрясла головой.

— Вот так лучше…

Искры плясали, заставляя зверя нервничать.

— Тише, — она наклонилась и коснулась загривка. — Пока мы тут, это безопасно.

Откуда Кая знала? Она не знала. Но точно безопасно. Здесь одна сила, там, вовне, другая.

— Так вот, чем чаще просишь, тем выше плата. И вот тут вопрос, будет ли она рисковать ради девчонки, которая, быть может, и крови Скопиных, но и только. У неё ни воспитания, ни силы, ни связей… и понимания никакого. Она росла на улице… кстати, ты не спрашивал, как она там оказалась?

— Нет. Толком времени не было.

— Хорошо… — жрец провел ладонью по столу. — Тогда давай вместе и спросим…

Он повернулся к Кае и сделал приглашающий жест.

— Хватит подслушивать.

Видит?

— Давай, Переплутова дочь, сделай милость, покажись старику.

Чтоб…

Как?

И гончая снова зарычала.

— Тише, тише… не стоит нервничать, — жрец поднялся и отмахнулся от руки волхва, который подскочил, чтобы эту руку подать. — И ты угомонись. Я не настолько уж стар, чтобы ноги не держали. И это вот убери… или ты, Белогорушка, боишься собственной невесты?

Белые волосы зашевелились, и показалось, что это не волосы, что змеи. И не только белые, там, в глубине, мелькали тонкие темные прядки…

— Выходи, — снова взмах рукой, и теперь само пространство изгибается, надувается огромным мыльным пузырем, в котором тонкой нитью повисает тропа. А потом нить рвется, пузырь лопается. И Кая вываливается на белоснежную шкуру зверя.

Пальцы её зарываются в длинную шерсть последнего.

И та обжигает холодом.

А холод приносит облегчение. В животе узел, в груди сердце.

— Вот так, девочка… запомни… когда старшие говорят, надо слушать, — шаркающие шаги пробиваются сквозь звон в ушах. — Слушать и делать… ну же, давай, не разочаровывай.

Кольцо…

— Не надо, — в поле зрения показываются ноги, узловатые и разбухшие, темные, как дерево. — Переплут силен для людей, но не ему с Братьями тягаться…