Глава 25

Кая очнулась от влажного прикосновения к руке.

Темно.

Или… нет? Не темно. Сумрачно. Комната та же. Только осколок древа налился мягким золотистым светом, и теперь от него вверх протянулись нити. Всего несколько и тонких, как волос, но, наверное, это лучше, чем ничего?

Нити дрожали, шевелились, но не думали рассыпаться.

Кая села и, потянувшись к гончей, которая тыкалась в руки, обняла её. От гончей пахло свежим хлебом и, кажется, зверем. Насчет последнего Кая не была уверена, поскольку до того не случалось ей нюхать зверя. Но запах был скорее приятным. И само присутствие гончей успокаивало.

Сколько времени она лежала?

И… шершавый язык скользнул по руке. Кая потрогала ладонь. Гладкая. Ни следа ожогов. А ведь руку опалило, она помнила это.

И больно было.

— Хорошо, — сказала Кая и, дотянувшись до осколка древа, осторожно коснулась уже его. Возможно, трогать не следовало бы, но… она не смогла удержаться. И сила отозвалась. По поверхности коры, как по воде, побежали круги. Нити задрожали, и Кая даже испугалась, что они того и гляди оборвутся, но нет.

Выровнялись.

— И что дальше? — спросила она, хотя отвечать было некому.

Гончая заворчала и тоже подошла ближе, чтобы ткнуться в ствол носом, потом чихнула, отряхнулась и попятилась.

Наверное, стоило бы уйти, но Кая… почему-то уходить не хотелось.

Здесь было спокойно. Как будто она и вправду вернулась домой. А ещё безопасно. Она знала это совершенно точно. И знала, что может находиться столько, сколько пожелает, не испытывая ни голода, ни жажды. Она может вовсе остаться до конца дней, правда, не понятно, своих или мира.

Но искушение было сильным.

Кая села рядом с обломком, подвинулась поближе и протянула к нему руки. Ладони легли на бархат, а Кая, выдохнув сноп сияющих искр, прикрыла глаза.

Зачем?

Кая не знала сама. Она попыталась увидеть нити и людей, к ним привязанных, но больше не было ни всепоглощающей пустоты, ни паутины из золота. А вот нити имелись, но другие, те, которые пробивались снизу, откуда-то из глубин земли, где скрывалось сердце. Теперь его биение ощущалось ясно, ровно. И собственное Каи поспешило подстроиться под этот ритм.

Странно.

Человеческое сердце бьется быстро, но теперь оно подчинилась иной силе. И вновь же Кая не ощутила каких-либо неудобств. Скорее наоборот, все становилось именно таким, каким должно было быть. Золото силы втекало в её, наполняя сердце до краёв, и то сжималось, выталкивая эту силу в кровь, а потом сжималось ещё раз, отправляя дальше.

Вдох.

И выдох. Тоже медленные.

Нити…

Золото силы пробивалось сквозь застарелые, частью спекшиеся каналы, заставляя их раскрываться. И да, Кая теперь видела и их. Более того, когда она протянула руку туда, где под корой образовалась смолистая пробка, перекрывшая ток силы, то смогла нащупать её.

Наяву.

И вытащить.

Пробка под пальцами превратилась в пыль, а сила хлынула в освободившийся канал, спеша пробиться дальше и выше.

И Кая уже смелее потянулась к очередному затору, и к ещё одному… и к тому вот, дальнему. Пальцы сами скользили, очищая осколок то ли от пыли, то ли от смолы. Заодно Кая распутывала волшебные нити, что порой сплетались, сцеплялись мелкими узелками. И Кая не знала, как долго это всё длилось.

Длилось.

Здесь, внизу, время не имело значения. Но в какой-то момент Кая поняла, что всё, что больше сейчас она не сделает ничего. Нет, там дальше, глубже под корой были неправильные узлы, но туда Кая не дотягивалась.

Пока не дотягивалась.

Она убрала руки.

А потом открыла глаза и, запрокинув голову, посмотрела ввысь, куда уходили уже не тонкие нити, а спираль, сплетенная из них, созданных Каей. Вокруг спирали кружилось облако золотых искр, и гончая, подпрыгнув, поймала одну и тотчас, оглушительно чихнув, затрясла башкой.

Кажется, искра была не слишком вкусной.

— Нам пора, — сказала Кая, когда зверь успокоился.

Подъем.

Снова лестница. Стена. И символы. Ступеньки, которых как-то слишком много, и Кая, устав идти, замирает, глядя в бездну. Глаз улавливает переливы золотых искр, но в какой-то момент и они исчезают. И появляется страх пропустить дверь.

Пройти мимо по этой бесконечной витой лестнице.

Но нет.

Дверь выделяется узором зеленоватых рун. И кажется, горят они куда ярче чем прежде. И вообще, Кая что-то не помнила, чтобы они горели прежде.

Главное, открывается дверь сразу.

И гончая ныряет в коридор, чтобы в нем раствориться в мире яви. Правда, теперь Кая ощущает ее присутствие и весьма ясно. А вот о людях предупреждает уже сама гончая. Впрочем, сейчас ее голос звучит тихо, будто она опасается ненароком спугнуть эту бледную, похожую на снежную тень, женщину.

— У тебя получилось, — сказала Белава. — Значит, ты и вправду его ублюдок.

— И вам доброго дня, — Кая впервые получила возможность рассмотреть ту, что считалась хозяйкой в этом доме.

И здесь в пустом коридоре Белава выглядела неуловимо иначе.

Нет, так же бледна. Лицо узкое, треугольное какое-то с выцветшими глазами и волосами, в которых блестели нити седины. Белая кожа, белые брови.

И белые ногти, что мнут, перебирают складки на широких рукавах платья. Само платье кажется слишком большим, будто шили его на другую женщину, а потом отдали Белаве, но подгонять не стали. Вот и обвисают плечи, и морщатся рукава, и пояс норовит соскользнуть.

— Поздравляю. Впрочем, теперь тебя точно не выпустят… — рука Белавы метнулась к стене, но так и не решилась коснуться. — Запрут здесь, как заперли меня, и будут тянуть, тянуть жизнь по капле…

Рука спряталась в рукаве.

В здешних платьях рукава смешные. Одни узкие, а другие — широкие. И какой в этом смысл, Кая не понимала совершенно. Разве что вот так, прятать.

.- И ты тоже пугаешь, — сказала она Белаве, с интересом разглядывая наряд. И меховую оторочку по краю широкого рукава, и вышивку, и камушки в ней. Дорого. Но все одно будто с чужого плеча. — Надоело, что все меня пугают. Лучше расскажи.

— Что рассказать? К слову, ты весьма угодила старой гадюке. Она отправила меня сюда. Ждать. Сама этого места не любит… но по-моему, она надеялась, что ты останешься внизу.

— Я не осталась внизу.

— Я вижу, — Белава склонила голову. Белая вдовья повязка на её голове была украшена вышитыми змеями. — Ты сильная. Я никогда не была сильной. Но тебя сломают. Сильные ломаются. Рано или поздно.

— А слабые?

— Слабые с детства учатся приспосабливаться.

— И ты приспособилась?

А улыбка у нее отдает безумием. Кая видела такие. Точнее людей, которые так улыбались, выбираясь на свет из темного подвала старого Хета. Только помимо улыбки у тех людей были полуоткрытые рты и пустые глаза. И при всем том они казались счастливыми.

Те, у кого было золото, чтобы купить себе немного счастья.

— Приспособилась, — ответила Белава, склонив голову к плечу. И рука её поднялась, пальцы коснулись тонкой шеи, на которой вздулась некрасивая кровяная жила. Будто червь, забравшийся под кожу. — Что мне ещё оставалось? Мои родители обезумели от радости, когда к ним пришла княгиня Скопина. Как же… войти в такой род… великая честь! И отличная возможность. Почему-то они думали, что войдут все. Отец сразу сказал, что я рожу сына, а он станет полноправным князем. И я буду при нем. А они, само собой, при мне. И сам отец. И матушка… впрочем, она молчала. В доме моего отца женщины не имели голоса. И мои братья. И дядья… род у нас большой. Плодовитый весьма. На то, полагаю, и был расчет. Жрицы назвали мое имя в числе прочих, кого сочли подходящими. И Скопина устроила смотрины. Знаешь… это оскорбительно, когда тебя раздевают, а потом две жрицы ощупывают и осматривают, заглядывают в рот и не только в рот. Одна из тех, кого в тот вечер привели в храмовую баню, разрыдалась. Вторая упала в обморок. Третья решила, что она сможет отбиться… ее отдали храму. Хотя нет. Не только её. Их всех отдали храму, потому как таков был договор. Старая гадюка оплатила все. И те, кто лишился своих дочерей, получили от неё весьма щедрые дары… не знаю про девушек, но их семьи не посчитали себя обиженными.

От Белавы пахло пылью.

Такой вот печальный аромат забвения и пустоты. И еще — цветами.

— Что с ними стало? С другими? В Храме?

— Откуда мне знать? — Белава пожала плечами. — У Храма свои секреты. Когда тебе будут говорить, что боги добры, не верь. Нет добрых или злых. Есть… разные.

Кая подумала и согласилась.

— Моя свадьба была красивой. Старая гадюка устроила пышное торжество, чтобы никто не усомнился в законности этого брака. Я принимала поздравления и пожелания, и гости говорили их так искренне, что я поверила… поверила бы, что всё по-настоящему, если бы место рядом со мной не оставалось пустым. А моя брачная ночь состоялась в храме. Правда, что было, того не знаю. Мне поднесли чашу горького меда, и я уснула. И спала, спала… много спала. Сейчас я пытаюсь пробиться сквозь вязкую зыбь этого сна, но… бесполезно. Очнулась я уже здесь. Беременной.

Она замолчала.

Она ступала медленно, да и в целом двигалась так осторожно, будто боялась рассыпаться ненароком.

— Рожала я в храме. Таковы условия. Я не хотела возвращаться. Я умоляла Скопину оставить меня в доме… не подумай, Старая Гадюка не злая. Без нужды, — уточнила Белава. — Меня не обижали. Напротив. Она заглядывала. Разговаривала. Объясняла. Показывала дом, знакомила с людьми… я даже начала верить, что и вправду не всё так плохо. Что когда-нибудь я стану здесь хозяйкой… ну или не я, но мои дети. Она умеет делать так, что в твоей голове появляются правильные, нужные ей мысли. Понимаешь?

Кая задумалась, но всё же кивнула.

— Когда подошел срок рожать, меня снова препроводили в храм. Под опеку жриц. Таковы правила. И условия. И знаешь, что случилось?

— Не знаю.

— Мой сын умер. Это был крепкий мальчик. Роды прошли быстро. Легко. Я слышала его голос. Я чувствовала силу в нем. Я обрадовалась… так обрадовалась. А он взял и умер. Сердце. Так нам сказали. И Храм, чувствуя свою вину, снова поднес мне горькое вино… результат ты видела.

— Двое.

— Четверо. Я родила четверых. Вот только те, кто нес в себе искру дара, не выжили. Правда, странно? — взгляд Белавы скользил по стене.

— Не знаю.

— Очень странно. Ведь дети, наделенные даром, сильнее обычных. Здоровее… дар убивает слабых еще в утробе. А если уж дитя появилось на свет, оно выживет. Так что…

Она повернулась к Кае. И глаза нехорошо блеснули:

— Скажи, за что убили моих детей? Тех детей, которые могли бы помешать тебе?

— Не знаю.

Белава улыбнулась и протянула руку, коснулась волос. Пальцы подцепили прядку, потянули и отпустили. И в прикосновении этом не было угрозы.

— Короткие… короткие волосы — это позор для девицы из хорошей семьи. Я много думала. И думаю… что еще остается никчемной женщине, которая не сумела исполнить возложенный на нее долг? Которую нельзя прогнать, ибо это неприлично, но которая слишком ничтожна, чтобы с нею считаться. Только думать.

— Думать полезно.

Крыс любил это повторять.

— Именно. Так вот, у меня два варианта. Первый — кто-то хочет уничтожить Скопиных, а с ними — и Бастион. Кто? Черные ли ведьмы, иные ли твари, не знаю… они прячутся. Все всегда прячутся… но если так, то они проиграли. Даже твоя смерть теперь ничего не изменит. В ближайшие лет десять…

— А второй?

А глаза у нее цвета стылого льда.

Мертвого льда.

— Второй? Ах да, конечно… все просто. Кто-то ждал твоего возвращения. И не хотел, чтобы твое место заняли. И значит, скоро он появится… и спросит. За все, что делал для тебя.

Она убрала руку и улыбнулась:

— Идем. Старая гадюка ждет. Порадуй ее… если, конечно, она и вправду обрадуется. Насчет остальных у меня сомнений нет. Хотя будут улыбаться. Они всегда улыбаются. Но не обольщайся…

Кая и не собиралась.

— Великолепно! — Велислава Изяславовна вышла навстречу и вытянула руки, словно желала заключить Каю в объятья. Впрочем, она ограничилась прикосновением к пальцам. — Я не сомневалась, что у тебя получится! Я всегда говорила, что кровь свое возьмет.

Холодные пальцы убрались, а вот ощущение касания осталось.

— Но что это произойдет так скоро… боги благоволят к нам! К тебе, Ладимира!

Кая запоздало кивнула. Как-то вот не привыкла она к этому имени. Чужим оно казалось.

— Что ж, — Драгомир Волков тоже казался довольным. Даже соизволил улыбнуться. — Всплеск почуяли все. Стены наполнились силой. Щиты вновь сияют золотом. Это и вправду удача. Это многих заткнет. Теперь никто не посмеет усомниться в силе наследницы. Молодец.

Похвала скупая, но… искренняя?

— Я счастлива, — произнесла Анастасия. — Что теперь мы все можем спать спокойно…

— А уж я как счастлив… — Драгомир-младший болезненно скривился.

— И был бы еще счастливей, если бы проявлял умеренность. Хотя бы в том, что касается вина, — сказала Велислава Изяславовна, поворачиваясь спиной. — Я распорядилась дать торжественный обед, но к нему стоит подготовиться… и вам в том числе. Анастасия, проследи, чтобы твой сын не утратил человеческое обличье еще до начала обеда. О том, чтобы он продержался трезвым до вечера, я и мечтать не смею… Белава, будь добра, переоденься. Твой вдовий наряд давно и всем надоел. Тем паче никто в него не верит. А теперь пришло время снять траур. Дом Скопиных возрождается!

И все-таки радость её была фальшивой.

Как и улыбка Анастасии.

Как рассеянный взгляд её мужа… как все они, собравшиеся здесь. И только ненависть Волкова-младшего казалась настоящей.

Почти настоящей.