Глава 27

— Боги милосердные, я так перепугалась! У меня до сих пор сердце не на месте! — громкий голос Анастасии раздражал. — Кто бы мог подумать…

Лицо её было кругло.

И блестело.

И глаза блестели, влажно, жадно. И золотые побрякушки. И золотая же лента в косе, а Кая, глядя на эту ленту, не могла отделаться от мысли, что точно такая же была на шее несчастной. И что не стала бы тварь врать. Зачем ей? Она ведь и убить никого не убила. А могла… Велиславу Изяславовну, внуков её, о существовании которых Анастасия будто забыла.

Саму Каю.

Кая видела, как быстро двигалось это создание. И видела, как легко оно выморозило голема. А люди — это не големы. Люди куда нежнее.

А она шла. Говорить. И говорила. И Драгомир Волков отвечал…

— А такая милая с виду девушка была…

— Ты её знала? — Волков выглядел утомленным. А ещё он положил руку на плечо Каи, и когда та хотела сбросить, сдавил легонько и, склонившись к самому уху, прошептал: — Не вздумай кому-то говорить, что ты сделала. Ясно?

А потом уже стальные пальцы разжались.

— Конечно, она её знала. Это ж из Белавиных девка, из дворовых, — ответила Велислава Изяславовна. — Ты не ранен?

— Нет.

— Выглядишь дурно.

— Да, матушка. Выгляжу дурно. Чувствую себя не лучше. Я сил на неё извел столько… эй! — Драгомир оглянулся. — Принесите кто квасу… и ты… как тебя? А и не важно, прикажи, чтоб костер сложили погребальный, чтоб честь по чести…

— Ты хочешь похоронить тварь? — Анастасия прижала руку к груди. — Мы должны…

— Отпустить невинную душу к богам. Пить принесите! Что за дом⁈ Куча баб, а порядка нет!

— Спокойнее, — Велислава Изяславовна сама подошла к сыну и протянула флягу. — Травы. Укрепляющие. Уверен, что она всё-таки человек?

— Иди глянь. К ней лицо вернулось…

— Боги! Какая разница⁈ — Анастасия вскинула руки и тяжелые кольца из золота на запястьях её загремели. — Её душу сожрала Зима…

— Не сожрала. Глаза чистые… так что всё должно быть по правилам. Верно, племянница?

И к Кае повернулся.

Он дышал жаром. Сила расходилась от тела волнами и истаивала в воздухе. И сиплое дыхание прерывало речь, а потому фразы получались короткими, рублеными.

— Да что она может⁈ — фыркнул Волков-младший. — Она даже не понимает, о чем ты спрашиваешь…

— Может, и так… сложно за день разобраться во всем. Ты вон уж который год разбираешься, а всё никак, — Волков-старший оперся рукой о стену и развернулся к Кае всем телом. Выдохнул резко, и Каю окатило теплом, но не злым, скорее уж так выдыхают угли перед тем, как погаснуть. — Девчонка эта, как и её семья, из твоих людей. А раз ты здесь и о силе своей заявила, то тебе и решать, будет ли у неё посмертие человеческое, или поступить с нею, как с тварью лютой, голову на стену вывесив.

Ей? Решать?

Сейчас⁈

— Боги! Да что тут думать! Драгомирушка, девочка в шоке! Она не способна…

— Если хочет быть хозяйкой не на словах, а на деле, то должна быть способна. Так вот, племянница. У девчонки этой есть семья, и подруги, и прочие все. И они будут благодарны за последнее милосердие. Но найдутся и такие, кто скажет, что тварь этой милости не достойна. И усмотрят в том твою слабость. А потому думай хорошо. Костер? Или голову на стену?

— Костер, — сказала Кая, вскинув голову. — Твари больше нет. А человек… человек заслужил. Люди заслужили.

Кивок.

— Хорошо. Правильно.

И показалось, что он снова правду сказал. Волков пошатнулся, потер ладонью грудь и выматерился.

— Да будет так! Эй вы… костер! Слышали, что приказала хозяйка⁈

И этот рев было сложно не услышать. Вот только Анастасия поджала красные свои губы. И нахмурилась. А Волков-младший, выступив вперед, взмахнул руками:

— Отец… вот ты серьезно? Ты собираешься отдать власть… этой… этой… пришлой побирушке? Вот так взять и… и позволить ей решать?

— А кому решать? Уж не тебе ли?

— А хоть бы и мне! Я…

— Ты сперва научись за мамкиной юбкой не прятаться. А уже потом командовать лезь!

Щеки Волкова-младшего вспыхнули алым.

— Он не прятался! — взвилась Анастасия и впервые, кажется, та её суть выглянула из-за маски человека. — Он… он защищал меня! Свою мать! Это его долг…

— Его долг сражаться с тварями. А пока он только пьет и девок портит. Дали боги сынка… если так продолжится, то ты и Волковым наследовать не будешь. Благо, есть на кого заменить. Там и мозгов больше, и храбрости…

Драгомир втянул воздух и закашлялся.

— Это от усталости, — Анастасия подскочила к мужу. — Ты просто… перенервничал. И мальчик не виноват. Он растерялся. Все ведь растерялись. Просто неожиданно всё случилось, так… а я испугалась! Страшно испугалась! Ты же знаешь, что я всего боюсь! А он со мной. Вот и вцепилась, помешала… так бы он, конечно… пойдём… тебе надо принять ванну. Переодеться… тогда ты…

Вот же…

Тварь.

— Я тебе помогу…

Он двинулся к лестнице наверх, Анастасия же, пристроившись рядом, говорила. Мелко и часто, и слова её сплетались мелодией.

— Ты слишком строг к мальчику… он себя покажет, просто пока… пока не время.

Драгомир стряхнул было её руку.

В первый раз.

А когда та легла снова, то будто и не заметил. Его походка тоже изменилась. Шаг стал короче, мягче. Плечи опустились, будто прилегла на них вся тяжесть небосвода. И Кае захотелось кинуться следом, смахнуть эту пухлую, но такую цепкую руку.

— А я видела, — Белава подошла очень и очень близко. — Я видела, что ты сделала…

— Тебе показалось, — Кая повернулась к ней. — Верно?

И Белава, моргнув, произнесла:

— Пожалуй… всё-таки суматоха. Суета.

Ну да, можно и так сказать.

— Чего только не примерещится…

— Это верно.

Кая задумалась, впрочем, ненадолго.

— Ты эту девушку знала?

— Не то, чтобы знала. Но да… пойдем, я провожу тебя. Тебе стоит переодеться, прежде чем показываться людям, — Белава снова спрятала руки в рукавах. — Идём, пока Старая гадюка не опомнилась.

Велеслава Изяславовна смотрела.

Вслед сыну.

И невестке.

И взгляд её был весьма задумчив. Впрочем, Кая не стала задерживаться. Что-то подсказывало, что рядом со старой княгиней разговора не получится.

— Вон пошли, — Белава махнула рукой, и белый длинный рукав взметнулся. Этого хватило, чтобы девицы, которых в комнате обнаружилось аж пятеро, выскочили за дверь. — Будут наушничать…

— Они?

— И не только.

Кая кивнула.

— А ты?

— Пока не знаю, — Белава прошлась по комнате, остановившись у огромного зеркала, которое пряталось меж шкафами. — Я ещё не разобралась, что ты такое. И представляешь ли опасность.

Она провела по стеклу пальцем, посмотрела на него и поморщилась.

— Для тебя?

— И для детей.

Кая задумалась.

— Нет. Мне незачем причинять вред тебе или твоим детям. Это же… мои брат и сестра. Хотя, наверное, мое появление и изменило что-то.

Белава потерла пальцы и ответила:

— Ровным счетом ничего. Или почти ничего. И ты, и я, и они… мы все зависим от Старой гадюки. Впрочем, это даже где-то хорошо. Стой, я тебе помогу… не спеши. Сперва нужно снять украшения. Не то, чтобы это правило, но они имеют дурную привычку цепляться. Мне как-то ухо разорвало…

Белава коснулась мочки, на которой виднелся едва заметный шрам.

— Правда, у тебя не пробиты или…

Пальцы коснулись уха Каи.

— Скорее заросли… ну да, девочкам прокалывают рано. Я так гордилась своими первыми серьгами… надеюсь, моей сестрице они тоже понравились. Стой, не спеши. Тут замок тугой. Давай я… ты сиди.

Золотая цепь поддается не сразу.

— Мои дети лишены дара, а потому не могут встать во главе Бастиона. И поверь, они это понимают… как и я понимаю. Для них это приговор. А потому не стоит и пытаться.

Цепь падает на грязные юбки, и Кая перекладывает её на стол.

— Ладе подыщут мужа, Миру — жену… даже больше. Мужа уже подыскали…

— Драгомира Волкова?

— Да. Это был бы хороший союз, но…

— Но тебе он не нравится.

— Он никому не нравится, кроме собственной матери, — Белава сняла вторую цепочку. С кольцами Кая сама справилась. И с облегчением пошевелила пальцами. А вот тяжелое верхнее платье, промокшее и грязное, сдавило, и у Каи появилось ощущение, что ещё немного и драгоценная ткань спеленает её, причём куда надёжнее веревок. — Но теперь появились варианты…

Та же безумная улыбка отразилась в черном стекле.

— Теперь окончательное решение за главой рода… а ты…

— Надеешься, что я не отдам сестру да такого выродка?

— Да.

— Не отдам. По-моему, она вообще слишком мала, чтобы отдавать её за кого-то.

Тихий смех Белавы пугал.

— Мне было одиннадцать, когда в наш дом пригласили жрицу Лады, чтобы она оценила мой дар и взяла мою кровь. Родители сделали хорошее подношение Храму…

— А какой у тебя дар?

— Земли, — помедлив, ответила Белава. — Слабый, но… у меня красивый сад. Старая Гадюка ещё когда я только-только появилась в доме отвела меня туда. Я потом покажу, если захочешь. Она сказала, что вот земля и это только моя земля. И что я могу высадить то, что захочу… и за это, я ей, пожалуй, благодарна.

— Только за это?

— Не только. Не поверишь, насколько это злит. Будь она просто тварью, как… как многие другие, всё было бы куда проще. Так вот. Искать пары начинают лет с десяти, а у тех, чья кровь несет в себе благословение, и того раньше. И порой, если сделка выгодна, то невесту отправляют в дом мужа весьма юной. Есть те, кто полагает, что именно так и надо поступать. Что тогда девица и к будущему мужу привыкнет, и к семье его, и научится всему, что должно… поэтому нет, не рано. Правда, договор ещё не заключён. А клятвы не даны. Так что всё может поменяться. И хотелось бы думать, что поменяется. Драгомир Волков будет плохим мужем. Очень плохим. И не столько потому, что сам плох, сколько… его матушка не согласиться делить его с кем бы то ни было.

— А ты сама чего хочешь? Для детей? Для себя?

— Невозможного, — Белава печально улыбнулась и, подхватив юбки, потянула вверх. — Давай, выпутывайся. Времени не так и много… мои дети не станут тебе помехой.

— Хорошо. Обещаю, что не стану причинять им вреда… намеренно, — поправилась Кая. — Всякое может случится.

— Всякое, — кивнула Белава. — Девка не ошиблась. Она пришла к нужному человеку. С Драгомиром случается такое. В доме это знают… редко, конечно. Так-то он с женой мирно уживается. И подарками её радует, и в целом-то… мой отец, случалось, и плетью мог по матушке пройтись. А Драгомир — нет, никогда… прикрикнуть может, но скорее когда горячий. Огонь — злая стихия, тут тоже надо думать, чтоб под руку не попасть… Погоди, тут шнур надо расслабить. Ох уж эта новая мода, меня вечно норовят затянуть… так вот, такого, чтоб он ударил или вовсе проявил неуважение. Не было. Не говоря уже о том, чтобы открыто любовницу завел. Знаю, есть те, что чуть ли не в соседних с женой покоях селят своих девок. Этот… другой. Да и матушка его за подобное отхлестала бы, не посмотрела бы ни на возраст, ни на седину в волосах… но вот…

Вздох.

— Я буду говорить, что сама видела. А ты думай. Говорят… были и другие, но я здесь живу сама собой. Так легче. Весёлка и вправду из моих. Три года тому я взяла к себе новую девку. Из дворовых. Смирная такая, робкая. А голосок звонкий. И пела, как птичка… мне на сердце легче становилось. Не так маятно. Я её-то и заприметила. В саду своем работала, а она поет… и так поет… я и заслушалась. Раз, другой. Потом выспросила, кто это…

Белава покачала головой.

Со шнуром, которым затянули нижнее платье, она возилась долго.

— К себе и взяла. Дети любили слушать. Она и сказок знала множество, и всегда смеется… здесь редко услышишь смех. На него Драг и пришёл. Раз, потом другой. И третий. Он всегда садился в стороночке, или становился, так, будто случайно, будто… просто вот мимо шел и услышал. Ничего-то дурного он не делал. Ни подарков, ни… да он не то, что с нею не заговаривал, он близко-то не подходил! Только потом смотрю, у Весёлы щеки загораются… глупая. Я ей так и сказала, что глупая. Что не надо надеяться, что…

Белава выдохнула и дернула за что-то, отчего нижнее платье раздалось и дышать стало легче.

— Но кто ж меня послушает? Не знаю, что было. И было ли там что вовсе. Свечку я не держала. И девок своих я не сторожу… даже если нагуляют кого, то все дому прибыток, — она криво усмехнулась. — От Гадюки набралась… так вот, сон у меня тревожный. И порой вовсе нет. Бывает, что лежишь, слушаешь, как кто дышит… и иное. Слух становится острым, как у зверя. Я слышала, что она уходила. И возвращалась уже под утро, счастливая такая. И пела совсем иначе. Слова те же, мелодия та же, а звучит всё одно иначе. Я даже завидовать начала. А потом однажды она исчезла. Просто ушла и…

Вздох.

И Белава отступила. В зеркале отразилась тёмная её тень.

— Она вещи оставила. Их немного, но… ладно, платья, если вдруг бы Драгомир решил её где-то поселить… не здесь, в другом месте, чтобы не злить жену, он бы и платья купил. Но и тогда она старые бы отнесла своим. У неё сёстры имеются, да и матушка не отказалась бы… перешила, расставила. В большой семье всегда найдётся, кому носить. А ещё украшения. Простенькие. Я порой дарила. И моя дочь как-то…

Звучало разумно.

Зачем бросать то, что можно забрать с собой? Или передать семье, если не нужно.

— А среди них подвеска была, матушкой дареная. А это не та вещь, которую бросают. Я и подошла к Волкову. Осторожно. Сказала, чтобы передал, что… не полезу я в их дела. А он глянул и так, что испугалась — ударит. И бросил, что никакой Весёлы не знает и не помнит. Я… я и отошла. Когда ты никто, быстро учишься понимать, когда не стоит задавать вопросы.

Она распахнула шкаф и поморщилась.

— С платьями, конечно… старое всё. Может, из моих что? Если не побрезгуешь? Пока сошьют, пока…

— Нет, — Кая встала и одернула короткую, до колен, рубаху. — Хватит платьев. Пусть принесут мужскую одежду.

— Что ж, — Белава оглянулась. — Пожалуй… дай подумать. От слуг нет. А пожалуй, что одежда Мира подойдёт. Он крупный, а ты наоборот… если ты не против?

— Не против.

Белава кивнула и подошла к двери. Остановилась.

— Я не спрашивала. Спрашивать порой опасно. Но я стала слушать, о чём говорят… а слуги любят шептаться… так вот, тогда я и услышала, что до Весёлы были и другие. Те, на кого Драгомир Волков смотрел по-особому. А потом, когда они исчезали, забывал про них напрочь. Только они совсем исчезали. И не возвращались…

А эта взяла и вернулась.

Почему?