Глава 30

Четыре стены и провалившаяся крыша.

Круглый булыжник. Серый раствор. Остатки оконного проема. Эта стена возвышалась среди кипящей зелени, утопая в ней почти полностью. Цепкие плети вьюнка впились в камни. Тонкие корни раздирали раствор. Но странное нелепое какое-то строение держалось.

— Что это за… — Драгомир отступил.

— Это был мой вопрос, — Белогор поднял руку. — Звонка!

— Тут… мать вашу! Чтоб вам всем в бездну провалиться с вашими Бастионами… тут! Да проклятий не хватит…

Печальный собачий вой смешался с нервной руганью Звонки.

— Вперёд не соваться. Если я говорю уходить… за ней пригляди.

— Не учи, сопляк, — сказано это было незло.

Но стоило Кае дёрнуться, как на плечо легла рука.

— Не спеши, племянница. Там, судя по всему, редкостное дерьмо. А на него её успеешь насмотреться.

— Но…

— Земля твоя. Работа — их. Не надо мешать. Что нужно — тебе покажут.

Кая подумала и решила не спорить. Она осмотрелась.

— Что это за место?

— Да хрен его знает, — Волков пожал плечами. — Что? Бастион большой. У меня и своя земля имеется, так что. За порядком слежу, больше бумажным. А вот про это лучше матушку спросить. Кусты в саду я точно не пересчитываю.

— А она пересчитывает?

— Не удивлюсь, — усмешка была кривой. И теперь Кая увидела ещё один шрам, точнее четверку их, почти неразличимых на темной коже. Теперь они проступили тончайшими ниточками и исчезли.

— Вы были ранены, дядюшка?

— А? — он тронул. — Не испугал? Сейчас почти и не видно. При храмах и вправду отличные целители, но берут дорого. Я бы сказал, что дерут. Это уже там, за Стеной.

Он замолчал.

И в тишине снова раздался надрывный вой гончей. А вот Звонка притихла.

— За Стену… тебе будут говорить, что ты должна показать пример. Что это долг и прочее… не верь.

— Разве не долг?

— Долг. Но одно дело спрашивать долг с того, кто вырос под защитой этих стен. Им их и беречь. Их с пелёнок учили охоте на тварей. Да и то не всегда помогает, — Волков потрогал щёку. — И другое — с девчонки, которая жила, как придётся. Если хочешь совета…

— Не очень.

— А и плевать. Так вот. Найди себе мужа поскорее. Кого-нибудь толкового. Сильного. Чтобы знал, с какой стороны за меч берутся. И вот он пусть исполняет свой долг. А ты…

— Сиди тут и рожай?

— Примерно так.

— Не будь вы женаты, я бы решила, что сватаетесь.

— Нет, — он мотнул головой и рассмеялся, хрипло и надсадно. — Может, мы и не родня по крови, но… ты, уж извини, слишком ребенок. А мне и своих детей хватает. Если б не Храм, я бы сказал, чтоб хватала парня и под венец. И сам бы тому подсобил. И не только я… князь вон ещё когда слово дал. А Перуновы дети скорее наизнанку вывернутся, чем слово нарушат.

— Но?

— Храм.

— Не понимаю.

— Волхвы приносят клятву верности не князю, а Храму. Высшую, деточка. Клянутся и силой, и кровью, и душой. А стало быть, если нарушит, то утратит и первое, и второе, и третье… случалось такое. И поверь, сейчас мальчишке позволено бегать так, но это чтоб просто по молодости и дури не удавился на привязи. Но он не свободен. Далеко не свободен. И храм может потребовать от него не только его собственную жизнь. Это он и сам отдаст. Но вот как станет выбор между клятвой и женой? Или детьми от этой жены? Тут сложнее… Поэтому думай, прежде чем соглашаться.

Вой стих.

— А… — Кая прикусила губу и посмотрела на остатки строения. — А если я хочу пойти за стену?

Дом?

Какой-то маленький совсем.

Сарай? Но кто складывает сараи из булыжника? Как-то это… чересчур, что ли?

— Ну, если захочешь, кто ж тебе откажет-то? — на неё поглядели сверху вниз и презадумчиво. Пальцы Драгомира упёрлись в подбородок. — Тут твоя воля… но и так пойдём, думаю, скоро… клинком владеешь?

— Ножом.

— Уже хорошо. Мечу учить не стану. Не сейчас. Это дело небыстрое. А начинать — только портить, что есть. Стреляла?

— Случалось.

— По людям?

— Тоже случалось.

— Попадала?

— Нет.

— Плохо. Убивала?

— Нет.

— Ещё хуже. Некоторые не могут. А это лучше знать загодя. Ладно, разберемся. Силу твою надо попробовать, но… время, деточка. Времени нет…

— Потому что волна грядет?

— Подслушала?

— Вы не слишком тихо говорили, — Кае не было совестно. — Что такое волна?

— Волна, гон. Раз в лет двадцать-тридцать случается, что твари сбиваются в стаи и идут. Причем именно волной, когда те, кто там, — Волков мотнул головой, — не способны ужиться рядом, вдруг забывают о вражде. И снежный лось несётся рядом с саблезубом. А следом их догоняют мохноноги. Они и вправду будто лишаются разума. Хотя нет, разума у них нет изначально, но… так обычное зверьё спасается от огня. А эти?

— Ты говорил не про двадцать лет.

— Раз в двадцать — это обычная волна. Признаки есть. Известны. На волну дружины укрепляют. Делают рвы. Засеки. Ледяные лабиринты. Лёд — тоже оружие. Разводят костры. И все-то, кто может держать клинок в руках, выходят на стены.

— А ты выходил?

— Случалось в прошлую. И твой отец тоже не остался дома. Мы с ним не особо ладили, но… врать не буду, что любил его. Однако воином он был славным. В руках сила имелась. А дух был крепче стали. Ты можешь гордиться им.

Кая хотела бы. Но сложно гордиться тем, кого не знаешь. Особенно, когда в памяти — пустота или почти. Какие-то обрывки воспоминаний.

— А маму мою ты знал?

— Да.

— И…

— Потом, девочка, — Волков поднял руку и коснулся волос. — Ты на неё похожа. Даже больше, чем надо бы… поэтому, потом. Я скажу, что знаю. Но знаю не так и много. К тому времени мы жили уже своим домом. Скопины не слишком радовались нашим визитам. Да и в целом…

Он осёкся.

И поморщился.

Тронул голову, чтобы наклониться, упрямо мотнуть ею, будто пытаясь вытрясти что-то изнутри.

— Сплетни пересказывать я не хочу и не буду, — голос его теперь звучал глухо и как-то, задумчиво, что ли. — А правда… кто ж знает-то, что там правда. Но я о другом, девочка. Волна, если так, дело привычное. О ней знают, к ней готовятся. Но вот… в Хрониках упоминают Большую волну. Или же Чёрный гон. Ледяное безумие. Названий много, суть одна. О том, что случилось, много написано, хотя мало кто верит, что так оно и было… тогда обезумело всё зверье, от мала до велика. И хлынуло, и затопило льды окрест…

Он замолчал.

— Тогда-то стена едва не рухнула. И деревянные Бастионы запылали. После уже каменные поставили. А город… город уцелел чудом.

— Ты думаешь, грядет такая волна?

— Снежнорогов здесь аккурат с неё и не видели, не говоря уже об ином зверье. Да и то… есть причины. После.

Снова после?

Но спорить Кая не рискнула, потому что из развалин показался Белогор. И выглядел он… в общем, нехорошо.

— Я вынужден был подать знак, — произнёс он мрачно и взгляд отвёл. — Там…

— Логово?

— Гнездо.

— Что⁈ — Драгомир шагнул вперёд. И Белогор вздохнул, глянул на Каю.

— Не думаю, что ей стоит на это смотреть…

— Стоит, — Кая не собиралась отступать и на всякий случай уцепилась за дядюшку. Странно, больше этот человек её не пугал. И стиснув пальцы на широком запястье, произнесла: — Это… это моя земля. И мои люди. И я имею право знать!

— Видишь, — Драгомир улыбнулся. — Злая. И это хорошо… это очень хорошо. Но, девочка, если…

Гнездо.

Гнезда вьют птицы. Кая знает. Когда она была моложе, то Корноух водил её к Серому дому, высокому, почти как настоящая башня, нелепому и начавшему рассыпаться. Люди бросили его, потому как дом стоял почти вплотную к стене, а она в этой части города не отличалась ни высотой, ни надёжностью.

Зато Серый дом облюбовали птицы.

— Снежанки, — сказал тогда Корноух так, будто это все вот знают и только Кая глупая. — Они перелетают от одного конца земли к другому. А тут останавливаются на отдых. Ненадолго.

Снежанки были крупными, с белыми перьями и серыми ногами.

С кривыми клювами.

Когтями.

И громкими нервными голосами, от которых звенело в ушах. Тогда Корноух притащил их незадолго до заката, и заставил сидеть, не шевелясь, слушая эти птичьи вопли. А потом наступили сумерки. В сумерках снежанки становились слепы и ленивы, погружаясь в какую-то престранную полудрёму. И у Каи с Корноухом получилось свернуть шеи дюжине птиц.

Мясо снежанок было жестким и серым, оно воняло падалью, но давало сытость. И хватило его надолго. Правда, когда они вернулись снова, Серый дом оказался пуст, а стены его затянуло льдом.

Здесь же…

Здесь гнездо устроили в земле.

Гнёзда.

Каменные стены и тяжелая ветка какого-то дерева вместо крыши. Свет, что пробивается тусклый и рассеянный. Душный запах, почти как тот, земляной, который Кая запомнила, но этот вызывает омерзение.

— Зачем ты её притащил? — Звонка перегородила дорогу. От неё несло… плохим.

Очень.

Кая остановилась. А Волков вздохнул и произнёс:

— Девка, не забывай, с кем говоришь. Это княгиня Скопина…

Не впечатлило.

— Пропусти, — последовал сухой приказ Белогора. — Иди. Жди.

— Но… — Звонка подчинилась, пусть и не сразу. Она отступила в сторону.

— Наши скоро подъедут. Встречай. Проводи.

Она переминалась с ноги на ногу.

— Иди, — Белогор мотнул головой в сторону. — Встретишь и давайте сюда. Двоих ставь на ворота, чтобы никто не ушёл. Да и сама знаешь.

Яма… первая — у самого порога, и эта пуста. На дне — листья и… что-то странное, такое… клубок из белых нитей? Точнее… нет, нити, но не те, которыми вышивают. Пух? Разве что длинный очень. Эти живые. Но тонкие. И много… очень много.

— Не трогай, — удержал её Волков. — Крепко разрослась… огоньку? А то ничего не видать.

— Только если не опалишь, — Белогор прошёл дальше, за яму. — Эта пустая, видишь? Она ближе всех ко входу. И надо полагать, что ваша девица была последней. Вот тут, по краю ступай. По камню. Я усыпил, но дрянь довольно крупная.

— Что это такое? — спросила Кая очень тихо, будто слова могли разрушить что-то.

Ещё одна яма.

Или скорее даже колыбель, на дно которой вывернули пух тех же снежанок. Пух они выдирали для птенцов… так Корноух рассказывал. Может, и соврал.

Но издали если, то очень похоже.

А если подойти поближе?

Нити протянулись и по земле. Они переплетались друг с другом, исчезали в трещинах, и камни, некогда укрывавшие пол, поднимались над белым рыхлым… ковром?

Ковром из того же пуха.

— Узнаете? — поинтересовался Белогор, и придержал Каю за руку.

В яме лежала женщина.

Точнее некогда существо было женщиной. красивой, пожалуй. Ее золотые волосы кто-то аккуратно расчесал, разложил веером, укрывая перину из нитей. Бледную кожу покрывал пушок, едва-едва заметный, но он всё же был. А над ртом нити вытягивались и дрожали.

— Она дышит? — спросил Драгомир отчего-то шёпотом.

— Нет. И да. В какой-то мере.

— Нет или да?

— Можете говорить громко. Она не услышит. Никто из них не услышит.

Ямы.

Дальше еще одна. И еще. И сколько их здесь? Кая попыталась сосчитать, но почему-то сбилась. Семь? Девять? Двенадцать даже? Или все-таки… белая поверхность двигалась. Ковер то смыкался, то расползался. и в прорехе выступала очередная яма.

И исчезала, чтобы появиться в стороне.

— Эта женщина мертва. Как человек. Но она жива, как… продолжение? Часть? Вот… она питает собой Улей.

— Что за дрянь?

Кая опустилась на корточки.

Гончая, ткнувшаяся под руку, заворчала. Если протянуть руку к нитям, они начинают шевелиться. Быстро и беспокойно, словно тоже ощущают присутствие Каи, словно хотят прикоснуться к ней.

— Дрянь, — согласился Белогор. — Редкостная…

Губы женщины приоткрылись.

А Кая увидела под белым покровом на ее коже золотую полосу.

— Улей создает ведьма.

Ругался дядюшка от души.

— Хочешь сказать, у нас завелась ведьма?

— Да. И не просто, а истинно тёмная. И завелась довольно давно. Лет десять или того больше. Причем душу она разменяла и того раньше, а потому тварь очень старая… я бы сказал, что только читал о подобном. А чтобы видеть…

Белогор покачал головой.

— Не опасно? — спросил Волков, глядя на Каю.

— Не знаю. Я усыпил грибницу, но старая ведьма наверняка почуяла. Она связана с ней. Впрочем, она узнала о нас еще до того, как мы вошли… будь тварь помоложе, я бы ждал схватки. А эта уйдет. Она осторожна. Столько лет и чтобы никто не понял, никто не догадался.

Драгомир подошел и встал рядом с Каей.

— Я приказал закрыть ворота.

Белогор потёр лицо:

— Вряд ли её остановят ворота. Она столько лет прожила здесь. Она умеет справляться и с голодом, и с силой, если не брала помногу… одна-две девки в год. Даже, думаю, что и того меньше. Она не тратит силу попусту, поэтому и сдерживает себя. Иначе могил было бы куда больше.

Кая поднялась и, ступая осторожно, чтобы не вытоптать белые нити, подошла к другой могиле.

— Выбирала молодых и здоровых. Думаю, что тех, которые в самой силе. Может, с искрой дара или кровью хорошей… а если еще и зажигала эту кровь.

— Ленты, — сказала Кая, разглядывая женщину.

На сей раз волосы у нее темные, а кожа смуглая.

— Что?

— Золотая лента. Как у твоей жены. На шее.

— Это… это просто лента, — произнёс Волков неуверенно.

— Спокойно, — Белогор перехватил руку. — Мы в любом случае проверять будем всех… да и…

Он огляделся.

— Когда эта дрянь полыхнет, ведьма не удержится, выдаст себя.

— Тогда, — Драгомир раскрыл ладонь. — Чего ждать? Выходи, я сейчас…

— Нет, — это было сказано жестко. — Во-первых, нужно оцепить. И не твои люди должны это делать. Если ведьма давно, то и их могла поморочить. И скорее всего поморочила. А сил у неё хватит, чтобы твоих же людей против тебя поднять. Во-вторых…

Женщина в яме открыла глаза.

— Поставить экраны, чтобы ответной волной не задело.

И улыбнулась.

— Я…

— Выдохни. Ленты — это только ленты. Ты сам знаешь, как и чему тут верить можно.

И Драгомир послушно выдохнул. Только пальцы сдавили рукоять меча.

— Она смотрит, — сказала Кая, отступив от ямы. — И мне кажется, что твое заклятье больше не работает…