Глава 31

Белогор обернулся.

И Волков следом. И это слаженное движение вдруг что-то нарушило. Кая услышала, как рвется тонкая серебряная струна. Кая даже знала, какая.

Та, которая пряталась в самом сердце машины.

Паутинка из звездного серебра, хрупкая, но прочная. Крыс говорил, что паутинка эта способна удержать вес человека. Но выходит, что и у неё есть предел прочности.

И предел был преодолен.

Следом раздался хлопок.

И прокатилась незримая волна.

Пух, лежавший тихо, вдруг взвился в воздух, будто кто-то огромный, прятавшийся под землей, взял и дунул. И дыханием своим поднял тонкие белые волоски, заставил их кружиться в воздухе.

Это было красиво.

Настолько, что Кая застыла, завороженная зрелищем. Пушинки выхватывали солнечный свет, вспыхивали и загорались, создавая снежные узоры. Как молодой лёд на черной коре тенедрев.

— Назад! — крик Белогора отвлекал.

Мешал смотреть.

А Кая почти поняла, что прячется в этих узорах. Слово. Тайное слово. Если разгадать, то она получит ключи от мира…

— Бегом! — кто-то вцепился в руку и дернул, да так, что Кая зашипела от боли.

А потом зашипела от злости на себя.

— Бегом, бегом… — её тащили сперва за эту вот руку, а она как-то тяжело, неловко переставляла ноги, не падая разве что чудом. А потом Каю, перехватив поперек туловища, закинули на плечо. И плечо впилось в живот, жесткое такое, выдавив воздух и слюну. Кая поспешно сглотнула.

Волков!

Он несся огромными скачками, а пух кружился, превращаясь в метель.

И сколько там того здания было? Не развернуться. Но пух кружился! И расталкивал стены, стирал их, превращая мир в серые пустоши снаружи. И вот уже от него потянуло холодом. И ветер взвыл, швырнул в лицо ледяное крошево, от которого Волков отмахнулся огнем.

И встал.

— Тварь! — вопль его заставил пушинки-льдинки плясать. — Чтоб тебя… я…

Он скинул Каю и дернул за спину.

— Не высовывайся. Постарайся… чтоб вас… сразу надо было спалить эту погань!

Смех.

Он раздался слева.

И справа.

И круговерть не улеглась, но поредела, отступила, позволяя разглядеть смутные фигуры где-то там, как показалось, неимоверно далеко.

— Я вечор в лужках гуляла,

Грусть хотела разогнать…

Нежный женский голос вплетался в вой стужи. И вот уже сама метель поскуливает, точно пытаясь подпевать…

— И цветочков там искала,

Чтобы к милому послать.

Пахло сыростью и льдом, тем самым, знакомым, которому место за стеной, но не в кольце Бастиона. И Кая слышала теперь не только ветер и голос.

Голоса, потому что слова песни подхватили другие. Но куда громче их были удары сердца Волкова.

— Не нашедши я цветочка,

Я домой было пошла

Я с душой унылой.

— Волков! — крик-эхо докатился издалека. Но Драгомир вытянул руку и столп огня взметнулся. Зашипел лёд, запахло отчего-то не водой, но паленым волосом. Вот только пение не стихло. Голоса вились, сплетаясь воедино, вытягивая странную, заунывную мелодию, которую хотелось слушать, но Кая затрясла головой, избавляясь от желания.

— Недалеко от ручья

Вижу там цветочек,

Милый друг, его я сорвала… — первая фигура застыла на границе, за тонким пологом метели. И теперь Кая видела женщину. Высокую. Стройную. Волосы её лежали драгоценным покрывалом…

— Можешь уйти? — Волков не обернулся. — Тропой? Переплут тебя признал. У него дороги… уходи.

— А вы?

— А мы… похороните с почестями. Забирай всех. Бегите в храм… не дома… в храм! Пока не зачистят!

Его пламя не погасло, оно стало ниже, а потом, обернувшись жаром, раскинулось в стороны, отталкивая стену льда. И тех, кто был за ним. И по метели побежали проталины.

Они затягивались стремительно и уже сами давили на пламя, заставляя его отступать к границе.

— Незабудочку срываю,

Чтобы к милому послать… — фраза оборвалась и раздался нежный смех, такой, с переливами.

Жар пульсировал.

— Давай! Иди! Я долго не удержу. Не дури…

Кая поглядела на стену.

На Волкова.

И… и потянулась к перстню, вот только… если она может пройти сама? То, возможно, получится и провести? Если недалеко? Это ведь тоже дорога? И вдвоём они сильнее…

Коснуться.

Представить Белогора. И нить к нему вспыхивает, тянется. Какая короткая. Он рядом. Совсем рядом. Руку протяни… нить прочная, как и сама тропа. И Кая тянет. Шипит, потому что сквозь метель пробиваться тяжело.

Но её нет.

Понимание приходит внезапно. Ни льда, ни метели. Ничего нет. Это просто морок, а морок разбить… стоит так подумать, как раздается сухой треск и метель замирает отпечатком на стекле. Стекло же хрустит и рассыпается с шелестом змеиным…

И у неё получается дотянуться до Белогора. Он горячий, пылает ярко. И это пламя питает её же силы.

Рывок.

Шаг.

И она уже рядом, за спиной.

— Мира⁈ — Белогор оборачивается. — Мира!

И Кая вновь не сразу понимает, что это он к ней обращается.

— Руку, — она хватает его сама, за железную, которая почему-то холодна, пусть ей и надо бы раскалиться. Думать над причинами некогда, и Кая просто дергает, вытаскивая волхва на тропу. — Идём!

Нить держит.

Даже двоих держит, что хорошо. А теперь просто. Снова рывок.

И ещё один шаг.

И спина Волкова вырастает из метели.

— Уходи! — князь оборачивается и выпускает огненную плеть, которая, скользнув над головой Каи, пытается задеть того, кто стоит там, у границы. — Давай… тварь… какая же тварь…

Метель не улеглась. Исчезла, сменившись рыхлым сизоватым туманом. И снова он прятал границы и стены, будто не было ничего — ни развалин, ни сада. И весь мир сузился до этой бесконечной поляны.

Она стояла у своей могилы, женщина с золотыми волосами, с мертвыми глазами. Губы её шевелились, только голоса слышно не было…

— Спина к спине, — рявкнул Волкво. — Девка, раз не ушла, то стой смирно, не вылазь…

И её запихивают между двумя спинами. И те сдавливают да так, что дышать сложно.

— Я… я могу, — Кая не пытается освободиться. — Что я могу?

Вот это правильный вопрос.

— Потяни силу. Позови источник. Если откликнется, то… — Волков даже не обернулся. — А лучше уходи, пока можно…

Земля под ногами вздрагивает и проседает. Камень вдруг становится мягким, и Кая чувствует, как в него погружаются ноги. Медленно, как в болото.

И уже нет камня. Он растекается темной жижей, а под ним, размокая, жижей становится и земля.

Пламя Волкова тотчас устремляется вниз. Жижа вскипает. И снова пахнет сперва волосом, потом и мясом, но ничего не меняется.

Только женщина подходит ближе. Настолько, что виден пушок, укрывающий её лицо.

— Не дари-ка ты мне злато,

Подари мне сам себя[1]…

Она обрывает песню и протягивает руки.

— Иди ко мне, любый мой… позволь обнять тебя… дай поцеловать уста твои сахарные…

При этом её рот раскрылся, и между губами протянулись те же белесые нити. Как будто кто-то пытался зашить этот рот, обрекая женщину на немоту. Но…

— Прижму тебя к груди, к самому сердцу…

За этой женщиной стояла вторая.

И третья.

И четвертая… и там, дальше, земля шевелилась, выдувая пузыри, выпуская…

— Твою же ж мать, Волков!

— Матушку не трогай!

— Да что у тебя тут творится⁈

— Сам охреневаю, не поверишь! — князь и Белогор медленно ступали по кругу, при этом умудряясь не выпускать Каю, и заставляя её тоже поворачиваться. — Не было ничего такого! Не было, я бы заметил!

Крик прозвучал почти отчаянно.

И тварь рассмеялась…

— Хоровод! — она хлопнула в ладоши. — Сестрицы, становитесь в хоровод! Давайте же, покружим добрых молодцев…

— Нельзя дать им собраться, — Белогор остановился.

А золотоволосая, ухватив двух других, потянула их, заставив идти за собой, будто и вправду собирала хоровод.

— Ты куда, голубь, ходил,

Куда, сизый, улетал…[2]

Девичьи голоса ударили по ушам, визгом, воплем. И Волков вздрогнул, пригнулся и зашипел…

— Бей!

Он и сам ударил, огненным хлыстом, вот только девицы отпрянули, и подхватили ещё двоих… в руках Белогора загудело пламя, чтобы выплеснуться хороводу под ноги.

И снова крутанулись твари, взметнулись белые юбки, хлопнув по ногам, а пламя зашипело и увязло в белизне. К хороводу присоединились ещё две.

И ещё…

— Что они делают? — тихо спросила Кая.

— Круг собирают.

— Это… ведьмы?

— Не совсем… тварь подчинила их души, вытянула жизнь, заменив… так, потом! Если выживем, — Волков крутанул рукой, и плеть взвилась, чтобы полоснуть круглолицую пухлую девушку по лицу.

И пламя зашипело.

И девица тоже.

Оскалившись, она рванула к Волкову, но другие не позволили разорвать кольцо из рук.

— Как соберут, то и всю силу объединят. И тогда нам конец… уходи, если сможешь.

Сможет?

Кая не знала.

И перстень молчал. И зверь прижался к ноге. Его рычание отдавалось в мышцы. Кая чувствовала напряженное тело, но… зверь не спасет.

А что спасёт?

То, что под землей. И она присела.

— Ты…

— Не мешай, — Волков оборвал Белогора. — Следи… давай, на счет… считать они не умеют, три семь девять…

— Ко девице ходил,

Я ко красной улетал

По ельничкам, по березничкам…

Кая погрузила руки не в землю — в труху. От камня остались редкие осколки. Белая дрянь обратилась в пепел, но этот пепел норовил прилипнуть к пальцам. И ещё лишал Каю возможности слышать. Отклика не было… а ей нужна земля. Та, жирная и живая.

Та, которая принадлежит Кае.

И Кая ей.

Надо…

Надо докопаться до земли.

Слева щелкнуло и запахло паленым. И справа. И потом одновременно… и снова попеременно. Руки вязли в дерьме, что прорастало на земле Каи. И под слоем пепла обнаружились нити вполне живые. Они были холодными и тонкими, и не рвались…

— Дядя, мне вниз… огня…

Волков не стал отвлекаться. Руку опустел и лицо опалило жаром. Кажется, волосы закрутились, и запахло… мерзко.

— По частому, по белому

По осинничкам…

Кая вскинула голову. Хоровод почти собрался… сколько их? Женщины двигались с нечеловеческой быстротой, и фигуры их превратились в смазанные тени.

Кая воткнула пальцы в раскаленную землю и прикусила губу, чтобы не взвыть от боли.

Горячо!

Не важно. Боль можно перетерпеть. Она умеет. Она справится… надо дотянуться. И рядом ткнулась в ямину костистая лапа гончей.

— Копай! — прошептала Кая. — Давай, быстрее…

Щелчок.

И рев живого огня, которому отвечает рев из глотки нелюдя. Но Кая даже не повернулась. Она разгребала землю, и остатки несгоревших нитей. Те резали пальцы, а сама земля, мелкие камни, осколки чего-то, забивались под ноги, и тоже причиняли боль.

И кожа слезала.

Кровь текла…

Она у неё получилось. Пальцы коснулись другой земли — жирной, той, запах которой она запомнила. И Кая уловила теплый и сонный отклик. И свет ощутила, который потянулся навстречу, чтобы обнять, успокоить. Но он столкнулся с зимой и тем, другим… и загудел, возмущённо да зло.

А потом…

Потом она позволила свету войти в своё тело, хотя это тоже оказалось неприятно. Кровь внутри стала горячей. И кожа. И кости. И… сила наполнила её до краёв.

Почти.

Там, внутри, было место, которое сила тронула и отступила. И снова тронула, и вновь отступила, откатилась, оставив пустым. А пустота эта, разбуженная прикосновением света, потянулась вовне, впитывая, втягивая холод зимы.

Замутило.

Кая сглотнула слюну. И… и холод никуда не делся. Он был в Кае, как был и свет. Разве возможно подобное? Или… пускай.

Сейчас не важно.

Сейчас важно другое… и холода, и света в ней слишком много. И Кая не удержит.

— Теперь я, — Кая распрямилась и Волков с Белогором расступились, дав ей дорогу. — Уходите…

Это она сказала хороводу, который кружил да вьюжил, да менял пространство, готовясь открыть дорогу кому-то или чему-то…

Не важно.

Движение замедлилось. А потом в сторону Каи понеслась волна силы, свирепой, зимней, которая смяла выросшую на её пути огненную стену. Пускай. Кая вытянула руку и волна впиталась в раскрытую ладонь, ушла внутрь и давление стало почти невыносимым.

Свет вскипел, требуя свободы.

— Уходите, — повторила Кая. — Это моя земля! И мой дом!

И свет, напоенный силой льда, всё же вырвался, выплеснулся, покатился волной, накрывая тварей.

Кая услышала крик.

И вой. Гортанный низкий голос. Он раздавался сразу и отовсюду, и свет тоже его слышал.

Свет чуял.

Свет… стремился. И летел. Его было много и в то же время мало, потому что в какой-то момент свет стал гаснуть, но тогда Кая потянула к себе лёд. Она плохо понимала, что делает, просто чувствовала, что так будет правильно. И сила, послушная её воле, словно её собственная, устремилась к ней.

Разве возможно такое?

Чтобы лёд и огонь… огонь и лед… чтобы вместе? Чтобы одно питало другое? И… кожа Каи вспыхнула белым пламенем. И руки. И волосы. И сама она, а следом и земля под ногами. И эта новая, злая сила покатилась во все стороны, стирая чужое.

И Кая успела услышать, как гаснет голос… а вот что он пел — не разобрала. Хотела, честно, но не вышло. Белое пламя было громким.

А потом Кая и вовсе упала.