Глава 32

— Закрой глаза, — мамин голос донесся издалека, и Кая закрыла. — Слушай… слышишь?

Крик.

И вой. Далёкий такой…

И страшный. Кая ныряет под толстое пуховое одеяло, она зарывается с головой, но всё равно продолжает прислушиваться к тому, что происходит вовне.

— Это ветер? — шепчет она.

— Ветер.

— Папа говорит, что ветра не могут проникнуть в Бастион.

— Могут. Ветер — это воздух, его не остановить каменной стеной, — у матушки мягкие руки. — Просто… здесь он тихий. И не все способны услышать.

— А я способна?

— Но ты же слышишь.

— Почему? Зачем он здесь?

— Ищет.

— Что?

— То, что потеряла Зима.

Кая вынырнула из-под одеяла.

— А что он потерял?

— Сердце, — сказала мама после недолгой паузы. — Зима потеряла сердце, и теперь ей плохо… очень плохо…

Ветер заплакал. И Кае стало жаль его, одинокого, отделенного от неё стеной. За стеной ведь плохо одному. А ветер явно был один.

— Тише, — мама приложила палец к губам, не позволив задать новый вопрос. — Потом… я расскажу тебе потом.

И где-то совсем рядом хлопнула дверь.

Отец вернулся? Нет, звук шагов другой. И он заставляет маму отступить.

— Ложись. Закрывай глаза. Спать пора, — сказала она.

Её губы коснулись лба. И потянуло в сон, но стоило маме выйти и Кая моргнула. Сон слетел, а она на цыпочках подобралась к двери.

— Зачем ты здесь? — мамин голос напряжён.

— Хотел тебя увидеть.

Шёпот. Но Кая слышит каждое слово.

— Ты утром видел.

— Мне мало. Сколько бы ни смотрел, мне всё равно мало. И мало будет… ты знаешь. Что ты со мной сделала?

— Это не я.

— Ты… почему тогда я схожу с ума? Стой. Не уходи. Я… я просто поговорить… я не сам. Меня твой муж послал, — это сказано было с немалым раздражением. — Точнее попросил, чтобы я… знал, что меня ты послушаешь.

— И что он хотел?

— Чтобы я сказал, чтоб его не ждала. Что он уезжает.

— Надолго? — а вот матушкин голос заледенел.

— На день или два. Или три… не смотри так! Душу выворачивает! Я ведь… я просто… он тебя не достоин! Он слаб! И тщеславен. И глуп, если не понимает, что творит.

— Ты не такой?

— Не буду врать. Такой, наверное.

— И жену имеешь, — это было сказано то ли с печалью, то ли с насмешкой. Та, прошлая Кая, не поняла, а вот нынешняя услышала.

— Имею, да…

— Уходи, — это мама произнесла тихо, но слово получилось тяжёлым.

— А если вдвоём?

— Вдвоём?

— Втроём. Я, ты и твоя Кая.

— Заберешь нас к себе?

— Не к себе. К тебе. Тише. Я знаю. Я сразу понял, откуда ты. Твои руки пахли зимой. Помнишь, как ты поднесла мне чашу? А я взял. И запах остался надолго… и твои волосы. Я касался их. Во сне. И это будто коснуться коры черного дерева, того, которое на старом холме… скажи, что я ошибаюсь.

Молчание.

— Врать ты тоже не умеешь. Здесь все умеют. Учатся с малых лет. А ты вот — нет. Ты другая. Он забрал тебя сюда. А я верну. Туда, где должны расти зимние деревья.

— Вот так возьмёшь и бросишь? Свой дом? Свою семью?

— Дом? Я долго думал, что мой дом здесь. А оказалось, что мы тут гости. Или родные, когда помощь нужна. Но всё-таки гости. А потому и тут, и там… К новому я так и не привык. Семья? Моя жена не позволяет мне приблизиться к колыбели. Я и сына своего вижу издали, а жену… жена она мне на словах да и только. Мать? Она правит моими руками. Пусть правит своими. У неё, честно говоря, получается лучше. А я… мне не так много и надо. Ты вот и…

— Уходи, — это матушка повторила с нежностью.

— Ещё скажи, что не мил…

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Слово было дано. Слово было услышано. И расплата… она коснётся всех. А я не хочу, чтобы тебя.

— Я не боюсь.

— Я не про страх. Я про то, что… кто-то должен остаться живым.

— Зачем мне жизнь без тебя?

— Чтобы однажды помочь…

— Кому?

— Моей дочери. Однажды она вернётся и ей очень нужна будет твоя помощь. И если ты действительно…

— Хочешь, клятву дам?

— Достаточно будет слова.

— Хорошо. Я… когда она вернётся, я помогу. Всем, что в моих силах… пусть даже в ней его кровь. А его я не прощу.

— За что?

— За то, что первым встретил тебя… и за то, что сделал с тобой.

Пахло дымом.

Дымила земля. Черная. Спекшаяся коркой, с трещинами, сквозь которые и просачивались сизые нити. И эти нити тянулись к самому небу. А то висело, такое нарядное и голубое.

Ненастоящее.

Кая теперь отчетливо видела эту ненастоящесть. И злилась. И молчала. И пялилась в это вот небо. А потом повернула голову и увидела поляну, покрытые копотью стены и людей…

Людей много.

Рядом, прижимаясь теплым плечом, лежала гончая, которая то и дело тыкала в Каю носом. А с другой стороны — другая гончая, призрачная, но вздыхавшая очень даже реально.

И между ними было тепло.

Хорошо.

— Очнулась? — человек, заслонивший небо и солнце, показался тенью, и голос у него был громкий.

Звонкий.

— Очнулась. Сесть сможешь? Давай, хватай меня за руку… вот так. Крепче. Хватка у тебя хорошая, молодец.

А у неё руки тонкие, и кажется, что если чуть сильнее сдавить, то сломаются. Кая позволила себе сесть.

Странно, но тело её не рассыпалось. Да и в целом, если так-то, всё неплохо. Звонка опустилась рядом.

— На вот, девочка, — в руки сунули флягу. — Давай, сделай глоток. Не бойся, просто травы… вот так, легче станет… пей, пей.

Травы были горькими и пахли застоявшейся водой, но Кая пила, потому что ей вдруг стало всё равно. Она ощущала себя настолько пустой, что эту пустоту можно было потрогать руками.

А отвар её заполнял.

Кая даже представила себя бутылкой, в которую переливают содержимое фляги. И хихикнула.

— Вот умница… — на макушку легла теплая рука. Да что там, она показалась обжигающе горячей. — Тихо, тихо… это сила. Я, конечно, так себе целитель, но тут пока дождёшься нормального…

Пустота схлопывалась.

А перед глазами прояснялось.

Звонка.

Она переместилась, присела на корточках и глаза её странные оказались на уровне глаз Каи.

— Дышишь?

— Да.

— И говорить можешь?

— Да. Наверное.

— Можешь. Помнишь, кто я?

— Звонка. Жрица…

— Посвященная.

— А есть разница?

— Конечно, есть. Жрицы… жрицы принимают силу и волю божества, и теряют немного себя. А посвященные — это те, кто может стать жрицей.

— Но может и не стать?

— Само собой. Если докажет, что готов приносить пользу храму другим способом.

— Ты доказала?

— Доказала.

Она больше не злилась. И не злила.

— Мы… они… где они? Дядя? И…

— Живы. Все. И дядюшка твой, чтоб его зимнолюды драли извращённым способом… развёл тут… и Бел тоже.

Бел — это Белогор? А когда она произнесла имя, голос дрогнул. И Кая заметила. А Звонка заметила, что она заметила и нервно дернула плечом. Плечи у неё узкие, и плащ с них стекает, что оперение с птицы.

— Не думай. Я место своё знаю… — рука потянулась к собаке и, перехватив за шею, дёрнула. — Мы обе с ней место своё знаем.

Гончая только хвостом по земле застучала и, вывернувшись, лизнула руку хозяйки.

— Как ты? Может, приляжешь? Я плащ дам.

— Нет. Я… пусто. Внутри, — получилось жалобно, пусть Кая и не думала жаловаться.

— А ты хотела. Такой поток силы пропустить и не сгореть? Пусто — это ерунда… это просто каналы потянуло. Силы.

— Каналы?

— Сила — как вода, — Звонка опустилась рядом и, разжав пальцы Каи, отобрала флягу. — А вода должна течь. Она и сама может русло проложить так-то, но лучше, когда есть каналы. Тогда разное и всякое построить можно. Впрочем, ты лучше учителей поспрашивай…

— А ты не учитель?

— Не особо толковый. Но знаю, что после такого напряжения будет плохо. Это как… канал узкий, силы много, она изнутри давит и растягивает. Пару дней слабость, вялость, сонливость обещаю. И это хорошо.

— Чем?

— Тем, что правильно. Тело само себя излечит, слушай его. Больше ешь, больше спи. Сказала бы, чтоб отдыхала, но… тебе это не грозит.

— Почему?

— Потому что теперь большого совета не миновать. Слишком много новостей. И слишком много желающих посмотреть на новоявленную хозяйку Бастиона.

— Я пока…

— Он тебя принял, девочка. Он отозвался. Он… вот, — Звонка указала на черное пятно. — И радуйся. Без этого полегли бы все. Ведьмин хоровод — это не шутка…

— Расскажи, — попросила Кая и добавила тихо. — Пожалуйста.

— О чём?

— Ведьма… хоровод. Эти женщины… откуда?

— Хороший вопрос. И заниматься им будут, потому как земля, может, и твоя, но проблема общая. Ещё и Великий князь, думаю, заглянет… и не один.

Кая пожала плечами. Спорить всё ещё не хотелось.

К чему спорить? Пусть заглядывает. Кае не жаль. Смотреть, правда, особо не на что. Земля вот. Дым. И не понятно, что с этим делать.

— Ведьмы… ты о них что-нибудь слышала?

— Так… сказки. Нет? Чтобы обрести силу, надо выйти за Стену, найти чар-древо, с корой красной, как кровь. И обойти его посолонь, и ждать, когда солнце к земле покатится. В сумерках кора потечет, меняясь, и древо оживёт. Ещё говорят, что не чар-древо, а просто жертву принести, но на перекрестье дорог. Только…

Кая запнулась.

Какие дороги могут быть там, за Стеной?

— С жертвой — это верно, а вот ходить никуда не надо. Не знаю, откуда эта погань берется на самом-то деле… появляется вот и всё, — Звонка спрятала флягу за пояс. — Одни говорят, ветер приносит шепот, но не все его слышат. Другие — что родятся женщины с даром, который потом наизнанку выворачивает. Знаю, что силу они обретают тёмную, но при этом платят за неё жизнью. И как понимаешь, не своей.

— Те женщины, которые в могилах? Ими платили?

— Молодая ведьма берет немного… вот поднесет подарок подруженьке заклятой. Хороший. Ценный. Чем ценнее, тем лучше… бусы, скажем. Или платочек. Или браслет узорчатый, серьги там. И покажутся те такими красивыми, что никак с ними не расстанешься. И станет девка серьги носить днём и ночью, наглаживать, любоваться, не понимая, что силу им отдаёт. А ведьма забирает. Если жадная, то быстро заметят, что подруженька лицом дурна сделалась или вот болеть начала, или волос поредел… на такое вот нас чаще всего и зовут. Хотя бывает и жила-жила девка, а потом слегла. И болячка-то такая, то отпустит, то снова… или вот в доме сны дурные снятся, тяжко людям, ночью будто падает кто на грудь да душит. А поищешь и найдёшь заклад из ведьмина волоса где-нибудь под половицей. Но если ведьма умная, терпеливая, то подарков будет много. Каждому по бусинке. И тянуть силу они будут потихоньку, так, что никто-то не сляжет… да, может, красоты поубавится. Кожа там хуже станет, зубы. Ну так и жизнь никого ещё красивей не сделала.

Звонка вытянула ноги.

— А если кто и помрёт, так тоже бывает… или чаще не мрут, а, скажем, пустоцветными становятся. Или слабых родят, больных, которые и сами легко уходят.

— А тут?

— А тут не просто старая. Тут такая ведьма, что всем ведьмам ведьма. Так вот, если молодую не поймать, не остановить, то ведьма так и живёт, тянет чужую жизнь, себе годы и сил добавляя. Что может… многое. Проклясть. Заговорить. Разума лишить. Память отнять или подложить такую, которой не было. И то, подозреваю, что куда больше умеют, но тут уж сильно старые не попадались. А те, которые бывают… их лучше на месте бить, а не выспрашивать. Страшная это сила. Тёмная. Самое интересное, что, когда ведьма сил набирается, она не просто людей выпивает, она их души к себе привязывает, и даже после смерти держит и продолжает жрать.

— Как тут?

Звонка кивнула.

— А с душ, как понимаешь, можно получить больше, чем от живых. Правда, о таком, как тут, я только читала, — её передёрнуло. — В книгах про старые времена. Тут ведь не просто убить или силу выпить… даже душу примучить. Она ж их… она их держала между живыми и мертвыми, выедая…

Звонка потрясла головой.

— Когда же от души ничего не остается, то ведьма заполняет тело силой, как сосуд. И в нём хранит… и хоровод — это сосуды, которые один с другим соединяются. А соединились бы…

Каю передёрнула. И Звонка кивнула:

— Честно, не знаю, что бы вышло. Ничего хорошего — так точно. Так, что правильно ты их спалила, девочка.

— Я?

— А то кто ж ещё… но хорошо… очень… огонь — это… это то, что помогает. Особенно такой…

— Какой?

— Не знаю. Это ты мне скажи, какой у тебя огонь. И откуда он, такой особенный, взялся? Чтоб всё… обычно жжёшь, жжёшь… и вроде бы земля на локоть вглубь пропеклась, пепел кружит, а под ним погань уцелела. А тут вот ходят наши и удивляются, как ты сумела, девонька. Чтоб всё, до последней пылинки… и чтоб не всё вокруг, а только полянку, — Звонка потрогала рукой траву. — И ту не всю. Живое осталось живым. Мёртвое… мёртвое ушло.

— Это… это не я. Это Бастион.

— Правильно. Так всем и говори.

Кая посмотрела на черный круг спекшейся земли.

— А где… дядюшка? — странно так называть Волкова, но почему-то само с языка слетело. — И Белогор?

— Ушли, — Звонка кивнула.

— Куда?

— В дом.

— И давно?

Звонка задумалась и, чуть нахмурившись, сказала:

— А и пожалуй, что давно, — она поднялась и, оглянувшись, спросила: — Пойдёшь? К ним?

— А можно?

— Ты ж княгиня. Кто тебе запретит. Проводить?

— Хочешь?

— Интересно, — она не стала скрывать. — Меня в такие места дальше порога не пускают.

И нос почесала. Вот только нога её отбивала нервную дробь.

— Тогда… не соблаговолите ли вы, уважаемая Звонка, сопроводить меня? — Кая с кряхтением поднялась. Тело было мягким и слабым, и хотелось сесть, а лучше лечь. Вот как раз на травку.

— Соблаговолю… отчего бы и не соблаговолить-то? — Звонка подала руку. — Обопрись. Не бойся…

— А известно, кто…

— Нет. Мы вообще малость опоздали. Сигнал Бел подал, но там… свои игры. Везде одни лишь игры, — широкие ноздри шевелились, втягивая запахи. Пахло паленым. Даже не пахло — смердело, и так, что ничего подобного Кая и в Трущобах не нюхала. Она зажала нос рукавом и всё-таки чихнула.

— Смердит.

— Это погань…

— Зима пахнет иначе.

— Зима — это не всегда погань, девочка… — Звонка шла неспешно, и рука у неё оказалась крепкой. — Всё… не совсем так, как о том говорят. Поэтому…

— Что?

— Хорошо, что Бастион отозвался. Без него было бы сложнее объяснить всё это.

И смех у неё тихий, с безуминкой.