Глава 34

Кая моргнула, пытаясь стряхнуть оцепенение. Получилось не сразу. Как и повернуться голову. Мышцы скрипели, что старые канаты, и малое это движение потребовало едва ли не всех сил, которых у Каи и так почти не было.

Звонка лежала. Опрокинулась на спину, и плащ её растекся грязной темной кляксой.

— Тише, — Белава прижала палец к губам. — Орать не станешь?

— Нет, — с каждым выдохом становилось легче. Плотность не исчезла, но силы вернулись. — Значит, это ты ведьма?

Белава пожала плечами. И вправду, что тут ещё скажешь.

— И когда стала? — Кая снова повернула голову, чтобы видеть ту, которая стояла напротив её.

— Когда… наверное, когда поняла, что никому до меня нет дела? Или раньше? Но давай не здесь. Ты отведёшь меня вниз?

— К источнику?

— Да.

— Зачем тебе?

— Надо. Ты мой сад разорила, а я разорю твой дом.

Лицо её стало ещё белее.

— А что сама не сходишь? Ты ведь давно тут… или у тебя бы не вышло? Ты же не крови Скопиных.

— Мои дети крови Скопиных, — она поморщилась. — Должна же от них хоть какая-то польза быть. Но… нет. Кровь кровью, а запор на двери иной. Но ты знаешь. Ты ведь открыла.

— Открыла.

— Вот откроешь ещё раз. Мне жаль, что всё так получилось, — ведьма развела руками. — Я думала иначе… мы бы подружились с тобой. Я ведь хорошо знаю, каково здесь, когда ты один… пустота, тишина, всё другое, незнакомое. И все чего-то от тебя хотят, но на тебя им наплевать.

— Ты их убила?

— Кого?

Рука плохо слушается, но Кая стиснула зубы.

— Их, — она указала на княгиню, и на остальных. — Их всех.

— А если и так? Горевать станешь?

— Нет, пожалуй, — Кая пошевелила пальцами, разгоняя кровь. — Просто интересно.

— Нет. Не убила. Их не так просто убить. Одарённые. А дар защищает. Их бы в жертву, по всем правилам, но… — Белава вздохнула. — Время… это требует времени, а его не осталось. Вы вот пришли. Хотя могли бы и поторопиться. Я уже думала, не послать ли кого…

— Дочь свою?

Девочка тоже лежала, тихо-тихо. И брат её свернулся калачиком, обняв колени.

— Хоть бы и её, — Белава дернула плечом. — Не смотри ты так. Спят. Сил у меня немного, но на сон хватит. Так ты меня проводишь?

— А ты меня потом убьёшь.

— Я могу тебя убить и здесь… тоже будет жертва. Пусть и не по правилам, и многого я не получу, но ты точно умрёшь. И ты, и они.

Тихое ворчание слышала лишь Кая. И зыбь воздуха, который сгустился за спиной Белавы, готовый выпустить в мир гончую.

— Нет, — шепнули её над ухом. — Отведи её.

Чтоб вас…

Боги.

— Хорошо, — Кая мысленно дотянулась до гончей, успокаивая. И приказывая отступить: вдруг да ведьма почует. — Пойдём. А по пути расскажешь, если, конечно, хочешь.

— Не особо. А тебе интересно?

— Конечно. Всегда хотела узнать, почему люди становятся ведьмами…

Ведьма.

Про ведьм рассказывают редко и шёпотом, потому что им служат ветра. А ну как подхватит такой неосторожное слово, принесёт хозяйке с запахом болтуна. А потом метнётся, покорный воле, потянет следом чёрную нить волшбы.

Но…

Ведьмы.

Ведьмы — старухи, кожа которых почернела от зла, глаза горят мертвыми головешками, а зубы остры, как у снежнозверя. Их руки костлявы, а пальцы похожи на ветки деревьев.

Ведьмы крадут детей из колыбели, чтобы принести в жертву Зиме, а ещё высасывают из пьяных жизнь, насылают болезни и беды.

Белава ступала неспешно, как на прогулке.

Шаг.

И ещё. И через мертвеца она переступила легко. А дорогу знала. Холодные пальцы ведьмы крепко сжимали руку Каи, когти в кожу впились, но обычные, человеческие, а у ведьм, говорят, когти звериные и тоже чёрные.

— Как становятся? — она сама заговорила и оглянулась, убеждаясь, что Кая слушает. — Обыкновенно… наверное, сперва должна умереть душа. А она начала умирать ещё тогда, дома. Мой отец бил матушку. Впрочем, это не редкость. Но одно дело оплеуху, а совсем другое… он умел бить. Он был воином, славным, сильным. И обученным. И точно знал, как ударить, чтобы было больно, но не убить. Убийство боги не простят. А остальное… все так живут. Иногда бил руками, иногда брал в руки плеть. А порой и не бил. Схватит за руку, сожмёт и в глаза глядит, не заплачет ли. Если заплакать, то будет хуже. Больнее.

— Тебя тоже бил?

— Бить не бил. Я ведь товар. А товар нельзя испортить. Вдруг бы что-то в утробе повредилось? Нет… а вот руки выворачивал. И ущипнуть мог. Или за волосы потянуть, так, что ещё немного и голову оторвет… силой уколоть. Идёшь к нему, несёшь рог с квасом, а в тебя будто игла втыкается. Главное — нельзя показывать. Дрогнуть, пролить этот треклятый квас или просто поморщиться. Он чуял боль, как волк чует кровь. И точно так же дурел. Понимаешь?

Кая кивнула.

— Матушка ходила в храм. Молилась. Но не тем богам. Ей говорили смиряться. Терпеть. Не вызывать его гнев. Как будто что-то нужно было, чтобы вызвать. Он играл… тогда я не понимала, что это игра, что можно иначе. Иногда он притворялся добрым мужем. Заботливым. Спрашивал о здоровье. Приносил подарки. И матушка начинала верить, что он изменится… а потом… открывай.

Коридор закончился, и Кая толкнула дверь, что вела внутрь башни.

— Ты впереди, девочка… и не думай обмануть.

— Я не думаю.

Кая коснулась стены. Здесь ничего не изменилось с ночи. Темнота, зеленые огоньки под пальцами, и тусклый свет их подчеркивает глубину ямы.

— Только когда она была беременна, её не трогали. Боялся? Или… не знаю… и потому она спешила понести. А может, он специально так делал? Чтобы она рожала? Больше сыновей, больше дочерей… он любил этим хвастать, да.

Белава коснулась волос Каи.

— Какие белые… как снег. И сама ты как из снега вылепленная… а ещё я чую в тебе силу, ту, которую отдала тварь… это тёмная сила. Как во мне. И она откликается. Хочешь, я покажу, что можно сделать?

— Лучше расскажи… значит, он тебя такой сделал?

— Может… однажды матушка потеряла дитя. Двенадцатое. Или тринадцатое? Она совсем ослабела, моя матушка… и лежала. И я пробралась к ней, потому что боялась, что она умрёт. Она умрёт, а я останусь одна. Жрицы, конечно, сделали многое… тоже твари.

От пальцев Белавы воняло, как там, на поляне.

— Они могли бы помочь… могли бы… она умоляла дать убежище, но… как? Отец подносил храму богатые дары. И золото, и зерно, и людей… и ей отказывали. Раз за разом. Может, даже ему нашёптывали о просьбе… Вот… в тот раз я услышала, как он идёт. Рано учишься слышать те самые шаги. Я и услышала, и спряталась. Мама сказала, чтобы я пряталась. И я… знаешь, о чём он спросил, когда вошёл? Почему она не сдохла. Сел рядом и ласково так… а потом начал рассказывать, как же она ему надоела. Старая. Страшная. Что ему смотреть на неё мерзко. Тогда я впервые услышала другой голос. Не человеческий. Ветер… ветер был за стенами. Далеко-далеко. И близко. Он отзывался внутри меня.

— Ветер — воздух. Стены не могут задержать воздух, — сказала Кая, осторожно переставляя ногу со ступени на ступень.

— Пожалуй… знаешь, это было похоже на колыбельную. Отец говорил с мамой, и так ласково, убаюкивающе… о том, что ждёт и надеется, что она умрёт… а с другой стороны пел ветер. И я уснула. И увидела женщину. Красивую, как никто. У неё было лицо белое-белое. И глаза синие-синие. Яркие, как… не как небо. Ярче. Много ярче. И она протянула ко мне руки, чтобы обнять. А я… я так испугалась, что не смогла пошевелиться. Но когда она обняла, мне стало хорошо и спокойно. Я поверила, что никто и ничто не коснётся меня, что…

Ступенька за ступенькой.

Ниже и ниже.

И запах… от Белавы он исходит, темный, тягучий. Отвратительный.

— А когда очнулась, то заплакала, что я жива, что не там… потом… потом были ещё сны. Зимой особенно яркие, когда где-то там кипит буря. Я ждала этих бурь. Я жила от одной до другой. Я чуяла их, подбиралась к окнам, замирала, вслушиваясь. И сама звала ветра. А они откликались. Тогда же, дома, я убила в первый раз.

Она сказала об этом спокойно.

— Кого? — поинтересовалась Кая.

— Девку, которую мой отец привёл к нам. И не просто привёл. Девки были и раньше. И дворовые, и просто… он пользовался тем, кто под руку подвернётся, и не видел дурного. А эту приволок в матушкины покои. А матушку выгнал к слугам. И все слуги отвернулись, хотя она была доброй хозяйкой и никого никогда не обижала. Он заставил её мыть полы и помогать наряжать свою потаскуху. И постоянно приговаривал, что старую собаку он ещё прокормит, а вот старая баба должна отрабатывать свой хлеб… и эта тварь…

Белава судорожно выдохнула.

— Ветра рассказали, как сделать так, чтобы она умерла…

— Подарок?

— Я? Ей? Тебе эта пустышка от волхвов сказала? Глупости… или, может, для деревенских ведьм такое и хорошо, но… нет. Подарки опасно дарить. Не всякий возьмёт, да и потом спрашивать начнут, выяснять, кто да как… нет, я иначе сделала. Капля крови, темная вода… я позвала зиму, я открыла ночью окно и встретила ветер, чтобы поймать его в свою кровь. А кровью полила зеркало. Большое такое. Красивое. Из матушкиного приданого. Отцовская потаскушка любила сидеть перед этим зеркалом. Радовалась своей красоте… и смотрела-смотрела… и чем больше смотрела, тем больше видела. Видела, как чудесная её красота увядает, как она меняется, превращаясь в старуху.

Смех Белавы заставил Каю передёрнуть плечами.

— И от этих видений она сходила с ума. Она выискивала морщины, седые волосы… зеркало показывало их охотно. И она выдирала волосы клочьями! И визжала… смешно так. Отец её успокаивал. Он любил её. Мне так кажется, если ни разу не ударил. Да что там, он слова плохого не сказал. И мои братья тоже обращались с ней так, словно это она — истинная хозяйка…

Ниже.

И ещё ниже. И Кая чувствует биение силы там, за стеной. И сила отзывается на прикосновение, тянется, успокаивая.

— Отец приглашал жриц. И кричал на них. Требовал. Грозился. Они окуривали комнаты травами, расставляли амулеты и давали успокоительные зелья. Но ветра… ветра проникали и в сны. Она сходила с ума, а я смотрела. И радовалась.

Ведьму нужно убить.

Но как убить ведьму? Кая погладила палец, к которому прижалась гусеница чужого страха.

— Однажды всё закончилось. Она взяла заколку для волос, длинную такую. И вогнала себе в глаз. Её кровь упала на зеркало…

Тихий вздох.

— Тогда я поняла, что кровь и жизнь — это сила… правда, я испугалась, что кто-то догадается, поймёт. Но нет. Все видели безумие, а с безумцев какой спрос? Отец запил. Он так постарел, почернел, что просто сердце радовалось.

Смешок.

— Я к нему приходила. Приносила вино и свою жалость. Садилась, наполняла его кубок и рассказывала о том, какой была его любимая… он слушал, рыдал и пил. Пил и пил. И допился бы, но мама его вытянула… заставила жить дальше. Зря, конечно. Пусть бы тоже сдох. Но я лишь училась пользоваться силой и не стала мешать им. Ветра учили… теперь мне не обязательно было ждать бурю.

— Ты… и других убивала?

— Конечно. Сила, она как вода. Вот есть, и вот ушла, ничего не оставив. И ты снова чувствуешь себя слабой. Отвратительное чувство, если так-то… я не хотела быть слабой.

— И ты…

— Уходила из дома. Это несложно для человека, которого все по привычке не замечают… надо просто сделать так, чтобы не замечали чуть больше обычного. Выскользнуть за ворота. Прогуляться. Найти кого подходящего.

— Кого?

— Не знаю. Того, кто встретится. Один раз ко мне привязалась старуха. Наверное, боги наделили её искрой дара. Она заметила меня даже под мороком и начала предлагать службу в доме у хорошей женщины. Приняла за молоденькую дурочку. Обещала и место, и добрую хозяйку, и стол.

— Сводня, — Кая знала о таких.

В Трущобах сводни не водились, зато водились шлюхи, которые через одну рассказывали жалостливые истории о доброй женщине, которая однажды встретилась у них на пути…

— Скорее всего, — откликнулась Белава. — Я сказала, что не одна, что мы с подружкой живём. И надо её забрать, если, конечно, найдётся два места. А там просто. Город пустеет. И укромных уголков в нём множество. А мне многого не надо. Капля крови и пара слов… их сила, их жизнь сама собой перетекала в меня. В другой раз я показалась одному пьянчужке… в третий — был здоровый мужик, который потянулся за мной в переулок, и там схватил за горло. Я убивала его и радовалась так, будто это мой отец. Ты иди, девочка… иди… не задерживайся.

Кая послушно шагнула ниже. Почему-то казалось, что в прошлый раз лестница была не такой длинной.

— Значит, ты набиралась силы?

— И силы. И знаний. Иногда я видела во снах, как и что можно сделать. Иногда слышала голоса ветров. Или вот её, той женщины. А иногда просто будто вспоминала. Знаешь, такое, как если бы ты что-то знала, но забыла. А потом увидела человека и вспомнила.

— И многих ты убила?

— Многих. После научилась не просто убивать. Привязывать к себе. Сила смерти быстро приходит, но быстро и уходит. А вот если человека привязать, тогда получается просто брать столько, сколько нужно. И чем больше людей, тем больше можно брать. Правда, тут уже могли и волхвы вмешаться, если бы кто заметил. Поэтому я быстро поняла, что нельзя их отпускать. Заклятье забвения, вечный сон и всё. Они лежат тихонько в саду, в дальнем уголке, никому не мешают.

— То есть, в твоём доме…

— А где ещё? Матушка занималась отцом, который оправился, но не до конца. А я взяла на себя сад. И никто не удивился. Нет, не так. Никому не было дела ни до меня, ни до сада.

Как и здесь.

Но Кая промолчала.

— Я давно покинула отчий дом. Так что нет… там ничего не осталось. Разве что кости, но… — снова смешок. — В любом доме здесь, если копнуть хорошенько, найдёшь кости…

— Почему никто не понял, что ты такое?

— Кто, — поправила Белава. — Я не тварь. Я человек, просто… другой.

Интересно конечно.

— А почему… не знаю. Когда отец призвал меня к себе и сказал, что ко мне посватались, что мне нужно отправляться к жрецам и молиться, чтобы Скопина выбрала именно меня, у меня язык отнялся от страха. Я тоже решила, что они поймут, увидят… и хотела сбежать, но меня стерегли. Уж не знаю, почему или от кого, но… в храм меня сопровождал отец и братья, и дядья. А там окружили жрицы.

Тихий выдох.

— Меня осматривали и весьма тщательно, но как… как ту, в которой важно тело, не больше. И никому из них не было дела до моей души. Тело моё было здоровым. Ни хвоста, ни копыт… — она хихикнула и, не удержавшись, рассмеялась. — Копыта… да, копыта получились знатными.

— Это… ты приходила? Ночью?

— Я. Анастасия, конечно, нелюдь, но осторожная. Она бы не стала рисковать так…

— Значит, копыта и ленты…

— Копыт нет, а вот ленты она всем дарит.

И ленты непростые. Ладно, в спальне Кая могла ошибиться. Но потом? Позже? Когда коснулась нити? Она ведь видела и Анастасию, и дядюшку, и змею на его груди? Спросить?

Нет.

— Зачем ты приходила?

— Хотела посмотреть, на что ты способна. Да и тварь эта мне успела надоесть… такие, как она, чуют… эта, правда, больше сыночком занята, но всё одно как-то она на меня не так поглядывать стала. Решила, что ты увидишь, пожалуешься, потребуешь проверки… тогда и жрецы, и все-то увидят, кто она есть. Но я и надеяться не смела, что ты сунешься вниз. Однако, хорошо вышло, правда? Недаром говорят, что всё, что ни делается, к лучшему… А люди слепы. Люди видят то, что им показывают, да и это понимают всякий на свой лад. Тогда, в храме, я дрожала от ужаса. А жрицы решили, что это — от избытка скромности. Я едва не лишалась чувств, когда мою кровь поднесли богине, а они считали, что это нежность и слабость духа. Но никто… никто из них ни о чём не догадался! Даже та, которая приняла этот дар крови. И тогда я поняла, что они слепы. Все. И люди. И боги. А раз так… то я буду зрячей.

Кая хотела было обернуться, но ледяные пальцы ткнули в спину.

— Поспеши, девочка… а то там ведь скоро станет людно и шумно. И вниз полезут… а оно нам надо? Оно нам не надо… знаешь, она, та женщина из моих снов, сказала, что дело не в даре. Мой дар от меня никуда не делся. Просто… просто немного изменился. Стал сильнее. Ярче. И мой сад… ты ведь видела, какой у меня красивый получился сад?

— Очень, — искренне сказала Кая. — Я таких цветов никогда не видела.

— И не увидишь больше. Уверена, с землёй вместе вывезут. В лучшем случае.

— А в худшем?

— В худшем сожгут. Ты уже начала.

И пожалуй, их можно понять, но…

— Жаль. А твои дети…

— Я их не хотела…

Вздох.

— Но и смерти им не желала. Я честно родила тех, кого могла, а вот другие…

— Дело в даре?

— Да. Дело в даре… семя Скопиных несло силу. И эта сила приумножила мою собственную. Но если бы я поделилась, то сама осталась бы пустой. Нет, я не могла допустить подобного. Никак не могла. Пока дитя было внутри моей утробы, сила существовала одна на двоих. А вот когда оно покидало… мой старший сынок потянул силу на себя. Жадно. Яростно. Это как… как будто саму суть кто-то пытается выпить. Но я не позволила. Я тоже хотела жить… я просто хотела жить. Разве это плохо? Меня никто не спрашивал, нужен ли мне этот ребенок, чего он будет стоить… и в первый раз всё получилось случайно. Я… я забрала силу себе, и он умер.

— И снова никто не догадался?

— Никто. Они ведь так уверены, что там, под сводами храма, защищены… что их боги укрывают их. Может, и укрывают. Я не пыталась там чаровать или навредить кому-то. А моё… моё — это моё. Во второй раз, когда я поняла, что ребенок снова будет одарённым, я забрала силу, когда роды только-только начались… Скопина злилась. Жрицы разводили руками и говорили, что всё в руках богов. Боги молча пялились. И в конце концов, было решено, что виной всему — семя Скопина. Что это оно отравлено. Иди. Мы говорим, пока ты идёшь. И не пытайся идти медленней, чем ты можешь.

Кая не пыталась.

— Лестница… неудобная.

— Да. Странная. Дух захватывает, верно?

Кая кивнула и спросила:

— Зачем тебе вниз?

— Придём — узнаешь. Уже немного осталось.