Глава 35

Белава первой нарушила молчание. Кая больше не спрашивала, просто считала ступени и пыталась понять, может ли эта женщина навредить источнику? Дверь ведь не просто так запирали. А теперь, получается, Кая отопрёт?

Тогда отпирать нельзя?

Но тогда какой смысл спускаться?

Голос в голове молчал. И что делать? У Каи и оружия-то нет… разве что капля чужого страха.

И гончая, что медленно кралась за ведьмой.

— Тихо. Меня всегда поражало, как же здесь тихо… — Белава произнесла это в спину и со вздохом. — Тишина давит… сильно давит. Ненавижу тишину, если так-то. Я петь люблю.

— Как в храме?

— Да. Там пространство большое. Голос хорошо звучит, — сказано это было просто.

— А гнева богов не боишься?

— А за что им на меня гневаться? Я им не чинила вреда. Молилась, как все. Дары приносила. И пела вот. От души пела. А они любят подарки, которые не по канону, а чтобы от души. Все любят такие подарки. Я ведь красиво пою, правда?

— Очень. Я заслушалась.

— Вот видишь… я ещё тогда поняла, что на самом деле боги далеко не всесильны и не всеведущи. И что до меня, до моей силы, им дела нет, если я не трогаю тех, кто под их рукой и их крови. Так почему бы и не спеть?

И в этом был свой смысл. И вправду, почему?

— Знаешь, потом, когда я поняла, что никто про меня не догадался, что… не увидел, не почуял, какая я… что даже верховная жрица Лады, которая благословляла меня на брак, делала это искренне, я растерялась. Как так? Но вот так. А следом я узнала, что мой будущий муж, оказывается, уже умер. И я так обрадовалась… редко какой женщине может повезти настолько. Ты вряд ли поймёшь, но… мёртвый муж никогда не ударит, не оскорбит, не унизит…

— А княгиня?

— Ну да, сразу стало ясно, кто в доме главный, но… пускай. Она не из тех, кто будет действовать силой, да и если вдруг решит, то… в зеркала она тоже смотрится.

— Почему ты её не убила?

— А зачем? — Белава искренне удивилась вопросу. — До твоего появления я, говоря по правде, неплохо жила…

Кая остановилась, но получила тычок в спину.

— Не веришь?

— Не верю.

— Зря… у меня свои покои. Наряды. Украшения. Их подносят на все праздники, потому что княгине Скопиной, даже если она княгиня лишь по названию, не пристало дурно выглядеть. Меня окружают служанки, готовые исполнить любой каприз. Нет, в границах, конечно, но границы есть всегда и у всех. Моими детишками занимаются, как занимаются и хозяйством, домом этим огромным… Скопина пыталась и меня научить, но… мне это не интересно.

— Тебя ведь ни во что не ставили. С самого начала.

— Да. И мне пришлось постараться, чтобы и потом, после появления детей, не ставили, и не замечали. Жаль, что нельзя было сделать так, чтобы обо мне вовсе забыли.

— И ты просто… жила? — Кая всё-таки обернулась. Кого она ожидала увидеть? Белава не изменилась. Бледна. Худа.

И на ведьму не похожа.

— Да, — ответила она. — Я просто жила. Что тебя удивляет?

— Всё, — призналась Кая. Лестница заканчивалась, а вот то, что ждало впереди… — У тебя ведь была сила. Много силы… и ты… на что ты её тратила?

— Да, у меня была сила. И мой сад. Мои цветы. Моё место тишины и покоя. То, где можно было потеряться и просто… просто быть. Мои сны… а сила… да, пожалуй. Я могла бы многое. Выпить княгиню и её щенков, от самого старшего до младших. Выпустить в город чуму. Нашептать ветру слова, которые сделают утренний туман ядом. Он ляжет на золотые колосья, и те побуреют, и рожь станет ядом, хлеб станет ядом, вода станет ядом…

Звучало жутко.

— Я могла наслать мор и град. Или, если уж не баловаться такими глупостями, то хотя бы окончательно свести Волкова с ума… его женушка многое сделала, но что ещё от подменыша ждать. Они иначе не могут. Боятся, что кто-то увидит истинное обличье.

— Кто она на самом деле? — сказала Кая.

— Говорю же, подменыш. Случается… потом спросишь у своей волховицы.

— Потом… ты…

— Не собираюсь тебя убивать? Нет. Я бы и тут никого не тронула, если бы вы не спалили мой Улей. Я так долго их собирала, моих девочек… мою силу. Её ведь не обязательно тратить. Куда приятнее просто знать, что у тебя есть сила. Много-много силы. И я собирала её. Тянула годами, по капельке, по крошечке, так, что никто не замечал. А вы взяли и спалили. И Улей. И силу. Нехорошо.

— Извиняться не буду.

— Я и не рассчитываю. И не нужны мне извинения. Я уйти хочу…

— Куда?

— Туда, где таких, как я, не боятся… где знают, что у всего есть своя цена.

— Те девушки — твоя цена?

— Да. И поверь, я могла бы забрать куда больше… я могла бы выпить до дна их всех. И раньше, чем кто-либо успел бы понять… но я довольствовалась малым. Ты же не будешь злиться на снежнозверя за то, что он голоден?

Кая промолчала.

Дверь.

И рука сама тянется, перескакивая с символа на символ. Это как игра, забытая разумом, но тело — это не разум. Оно помнит лучше…

Раз-два-три.

И снова. Пальцы касаются дерева осторожно, с нежностью даже. И рука убирается сама собой. Белава, которая стоит за спиной, не торопит, но дыхание её учащается.

— Ты ведь не убила их? — уточнила Кая.

— Кого? Волкова? Или Белогора? Молоденький волхв хорош… спаситель и герой. Мой отец в глазах других тоже выглядел героем. Защитник. Бесстрашный воин. Охотник, об удаче которого шептались ветра… не позволяй себя обмануть. Нет, не убила.

— А детей? Твоих детей.

— Я не самая лучшая мать, но нет, их я не трону. В них нет моей силы. Ни капли. Никакой. Иначе они бы не родились на свет.

— А…

— Волковы? Неужели тебе не всё равно?

— Не знаю.

— Старшенький поганец. В нём матушкина кровь сильна, пусть и спит пока. Но очнётся, да… она это чует, вот и привязалась. Жив. И братья его. И старуха… на них не было меток.

— Почему?

— Мало ли… старая гадюка с Верховным любит фигуры по доске двигать. Странная игра… а с Верховным сложно. Никогда не знаешь, что он видит. Глаза ж на обе стороны глядят. Вдруг бы заметил? Или она… или сказала бы что-то? Нет. Зачем так рисковать. Мне хватало и остальных. Прислуги много… с каждого по ниточке, по крошечке, вот и выйдет, что рушник, что каравай. Давай уже. Хватит этой болтовни. Иначе я убью тебя прямо здесь. Терять мне нечего.

Кая обернулась. Белава стояла на ступень выше, задрав голову. И смотрела на извивы лестницы, которая, прижавшись к стене башни, уходила в темноту.

Лицо Белавы было бело.

И руки.

И эта белизна словно светилась своим собственным светом.

Кая толкнула дверь.

Скрип.

И вздох, будто то, что спрятано за дверью, очнулось ото сна. И движение горячего воздуха навстречу, ласковое такое, успокаивающее.

Всё будет хорошо…

Кая отступила.

— Иди.

— Нет, — Белава покачала головой. — Ты. Вперёд. Тебя он знает. Тебя не тронет.

А нитей стало больше. Некоторые переплелись, вытянулись к потолку, чтобы пройти сквозь камень и исчезнуть. И они сияли золотом, и в этом золоте повисли другие нити, то ли сплетаясь из него, то ли добавляя золоту настоящего живого света.

— Красиво, — Белава остановилась на пороге. — Ему повезло, что ты вернулась, но…

Нити зашевелились. И Кая ощутила эхо беспокойства. Словно вопрос.

Всё будет хорошо?

— В сторону, — Белава вошла внутрь.

И взмахнула рукой, тонкой, как лоза. Она даже не коснулась Каи, но ту отшвырнуло к стене и о стену же приложило, потянуло, чтобы потом бросить на пол. Ударом вышибло воздух.

Кая упала.

И спиной на камни, чувствуя каждый. И закрутившаяся жгутом, чужая злая сила поволокла её уже по камням, чтобы у другой стены поднять и снова бросить, и так, что затылок встретился с полом. Кая словно со стороны услышала громкий мерзкий звук. И в голове от этого стало пусто и больно.

Замутило.

И во рту появился вкус крови. Кая хорошо его знала. Она попыталась встать, но руки разъезжались, а ног она почему-то не чувствовала. Зато чувствовала камень.

Камень, оказывается, можно слушать.

И слышать.

Камень способен передать звук шагов. И запах льда, отравленного падалью.

— Тише, девочка. Тише и тогда останешься живой, — на ногах Белавы белоснежные сапожки, расшитые жемчугом. А у сапожек — острые, чуть загнутые носы, которые впиваются под ребра больно. Пинок короткий и резкий. — Или нет…

— Ты…

— Я ведьма. А ведьмы врут… — Белава наклонилась, взгляд её жадный зацепился за кровь. — Но люди почему-то верят… люди всегда хотят верить в лучшее. Такие они… глупые, наивные.

Её пальцы коснулись волос Каи, скользнули, перебирая пряди и, впившись в них, дёрнули.

— Дай им надежду, и они вцепятся в неё…

— Что ты… с-собираешься делать?

Дышать приходилось ртом. Коротко и резко. Но эта боль вернула способность, если не двигаться, то чувствовать тело.

— Источник — это сила. А сил у меня не осталось. Ты уничтожила мой сад и мой Улей. Плохо. Я так долго собирала… искала вместилища. А это не так просто, найти ту, что может принять и сохранить силу. Наполняла их по капле, отслеживая каждую, чтобы не ушла впустую. Как пчелка… в саду без пчёл никуда. Надо ведь аккуратно… надо осторожно… чтобы никто не заболел, чтобы никто не умер, чтобы никто…

Она потянула, заставляя встать на четвереньки.

— Никто-никто не догадался… до самого последнего момента.

— Ты убила бы… всех… в конце концов, ты убила бы всех здесь.

— Да. И ушла бы. Туда. Это правда… там я бы заняла место, которого заслуживаю. Я… я открыла бы врата. Я помогла бы свершиться тому, что должно было… я бы принесла в дар не только силу, но и весь этот проклятый город.

Кровь собралась во рту.

И Кая осторожно сплюнула.

Капля повисла на нити слюны и потянулась, медленно, так медленно…

— А ты всё испортила, — Белава сказала это с упрёком. Она и вправду верила? Верила… Капля крови зависла над полом. — Пришла и испортила…

— Ты ведь можешь уйти.

Волосы отпустили, но Кая осталась стоять на четвереньках.

— Могу. Но… я больше не хочу притворяться никем. Вообще не хочу притворяться. Устала, — рука ведьмы сдавила шею. — И может, так даже лучше… теперь Источник очнулся ото сна, и сила пошла, но её не хватит, чтобы защититься… не от родной крови.

Кровь Каи упала на пол и просочилась сквозь камень. И нити загудели тревожно, предупреждая.

Поздно.

Всё будет…

Кая облизала губы.

Думай.

Нельзя позволить… нельзя навредить источнику.

Как?

Удар будет один и… но и одного хватит, если знать, как бить. Жаль, ножа нет, хотя… и к лучшему. Такую тварь ножом не возьмёшь.

А чем?

Сгорбиться. Слабых не бьют. Слабых презирают. Плечи ниже и чтобы дрожали. Даже если Белава не увидит эту дрожь, то почувствует. Люди чувствуют чужую слабость. Руки… что у Каи есть?

Только руки.

Капля чужого страха.

И сила.

Сила, с которой Кая не умеет управляться.

— Давай, девочка, позови его.

— Как?

— Как-нибудь… пусть раскроется. Или можешь не звать, я сама. На твою кровь он откликнется.

А вот у Белавы нож имелся. Она его к горлу Каи приставила. Маленький. Наверняка красивый… у неё все было красивым. И это раздражало. Кая уцепилась за раздражение.

Сила…

— Зови!

— Зову…

Золотые нити плясали и подрагивали, они шевелились, ощущая… что? Страх? Нет, Кая не боялась. Хотя… палец коснулся пальца, соскользнул, пытаясь отцепить тонкую ниточку, что прилипла к коже намертво. И ещё раз… и получилось.

Всё будет…

Будет всё.

— Ближе, — Кая заставила себя говорить очень тихо и всхлипнуть, и голос дрогнул.

— Страшно?

— Д-да…

Нет.

Но капля страха, пробравшись сквозь кожу, заставляет сердце стучать быстрее. Страх иногда полезен и даже нужен. Как вот сейчас. Скомкать его, смять и… дальше?

Толчок в спину.

Будет?

Всё?

— Давай, девочка… времени не осталось… слышишь шаги? Сюда уже идут.

Кая не слышала.

Кая сделала вдох, и золотая сила потянулась к ней, окутывая и опутывая. Она не обещала защиты, она… она просто была. Здесь и сейчас. Как была сама Кая.

И не только она.

Гончая появилась за спиной Белавы. Выросла из пустоты. Пусть не такая большая, как у волхва, но и не маленькая. Кая ощущала её и даже видела себя её глазами.

Рано.

Нож у горла слишком близко. И медлить Белава не станет. Надо…

— Ближе, — Кая сама потянулась к источнику. — Мне надо его коснуться…

Сомнение. И всё-таки тычок в спину.

И клинок снова прижимается к шее.

— Если хочешь жить…

Ложь.

Ложь смердит, как и сама Белава. И теперь Кая чувствует этот запах, терпкий, сладковатый, то ли падаль, то ли плесень, то ли та земля с белыми нитями-перьями. Но руки дотягиваются до коры, которая вспыхивает и отзывается дрожью золота.

Всё?

Почти.

Кая разминает чужой страх, а потом, поддавшись порыву, вливает в него силу из источника. Столько, сколько получается… и не только силу. Она закрывает глаза, вытягивая и собственный страх.

Буря.

Ветер, который не воет — ревет голосом раненого зверя. И бьется, стучит, пробует на прочность стену. И Крыс нервно расхаживает, проверяя узлы-амулеты. Его беспокойство нарастает. И он не выдерживает, поворачивается к Кае. Лицо его искажено гневом:

— Ты… ты притащила за собой бурю!

Откуда это воспоминание? Кая не знала. Но оно появилось.

В нём сам Крыс куда ужаснее ветра. И его глаза с блестящими белками и тонкими черными точками зрачков. Пальцы, что сжимают горло, и если сдавят, то шея треснет.

Страх…

И сизый лед почти затягивает щель в стене. А рядом, с той стороны, ходит кто-то. Кто-то огромный и пахнущий зверем. И уже другая рука зажимает рот.

— Тихо сиди, — Корноух касается губами уха. — Тихо-тихо… он уйдёт. Надо подождать.

Но зверь не уходит. А щель в Стене — не щель. Тупик. И до другой — час по полустертой на льду тропе, где они с Корноухом — легкая добыча.

Это Кая помнит.

Хорошо помнит. И что просидели они там до темноты, и даже дольше, потому что зверь чуял их запах и не хотел уходить. А потом как крались к другому прохожу, и сердце билось о ребра, и в каждой тени виделась смерть…

Страх.

Тот, вытащенный из темноглазой шлюхи, что сидела смирно и только улыбалась… и из Охотника. Его приволокли свои же, связанного и пускающего слюни, и Кая тянула, тянула… она жадно вытягивала из памяти обрывки своего и чужого страха, все тени, все ниточки, сплетая воедино, скрепляя силой, которая совсем для того не предназначена.

Оказывается, Кая так умеет. Оказывается, она вообще на многое способна. Так почему бы…

— Что ты… — клинок прочертил линию по горлу. — Глупая девочка…

Тонкую.

Она ощущалась скорее как ожог, чем порез. Но пускай.

В Трущобах быстро учишься определять, какая рана и вправду опасна. Да и… и действовать тоже. Шаг не назад, но назад и в сторону, и тело изгибается. Ещё Крыс говорил, что её спасение не в силе.

Гибкость.

Ловкость.

Поворот. У ведьмы безумные глаза, а рот приоткрыт. И пальцы заталкивают в эту щель между губ толстую личинку страха. А потом Кая просто зажимает рот и резко, раскрытой ладонью хлопает по горлу, заставляя глотнуть.

И тут же бьёт под локоть, проскальзывая ниже, чтобы, уже оказавшись за спиной Белавы, вывернуть руку ведьмы, заставляя её выпустить клинок… и та застывает, растерянная, ослабевшая.

Страх даёт силы.

Но он их и отнимает. Особенно с непривычки.

— Куси! — Кая кричит, хотя в этом нет нужды, потому что зверь понимает Каю и так.

Он быстр.

И тяжел.

И врезается в ведьму всем телом, опрокидывая навзничь. А ведьма падает, как недавно упала сама Кая… только Кая не кричала. А вой ведьмы был жутким. Она вдруг засучила ногами, точно пытаясь уползти, но не от гончей, которая навалилась сверху, прижимая тварь к земле. Впрочем, крик длился недолго. Зубы зверя сомкнулись на горле.

И кровь появилась.

Да, крови было много.