Глава 5

— В тот же день сыграли ещё одну свадьбу, пусть и в другом храме. Князь Волков взял себе молодую жену. В доме говорили, что он любил прежнюю, сильно любил, несмотря на слабое здоровье и пустоцветность. И пока была жива, то не помышлял о другой. Да и после-то не больно спешил со свадьбой. Однако Великий князь сказал своё слово. Может, Волковы и не бояре, но род угаснуть не должен. И невесту сам предложил. А князю не отказывают. Она пришла в дом, опустив очи. Не смея и слова сказать против мужа. Тиха и смиренна, как подобает сироте-бесприданнице, пусть и в доме Великого князя выросшей. Волков принял. Любить, может, и не любил, но и обид не чинил. В положенный срок княгиня подарила сына. Наследника. И так вышло, что моя жена родила сына в один день с княгиней…

Пальцы Крыса мяли воротник.

— Княгиня посчитала это добрым знаком. Моей жене оказали великую честь. Ей позволили стать кормилицей юного княжича… тогда ещё юного. И всего лишь княжича. Нашего сына пришлось отдать няньке, благо, князь дозволил взять её. Хорошая женщина. Славная. Она любила моего мальчика… все три месяца, пока он жил.

Молчание.

Молчание бывает разным. И Кая хорошо научилась различать его. И теперь замерла, чтобы не нарушить ненароком.

— Моя жена плохо переносила разлуку с сыном. Она то и дело приходила, чтобы убедиться, что он здоров, что о нём заботятся… а однажды даже взяла с собой княжича. Она решила, что дети могут расти вдвоём. И обратилась с просьбой к князю. А он дозволил. Отчего бы и нет? Старый обычай. У него самого молочный брат имелся, который был ближе прочих. Волков даже удивлён был, что его вмешательство требуется. Но княгине решение не понравилось. Она не смела возразить мужу. Вот только не прошло и семи дней, как мой сын умер. Просто взял и умер. Ночью. Сердце остановилось. Так бывает, сказали мне. И княгиня сама утешала мою жену. Она подарила ей серьги и ожерелье из лунных камней. Артефакт, который сохранял здоровье, ведь кормилица должна быть здоровой. Я… я тогда ещё не понимал, что происходит. Младенцы действительно умирают, ты же знаешь.

Кая кивнула.

Знала.

Здесь, у самой стены, умирали часто и не только младенцы. Впрочем, никого это не интересовало.

— Моя жена занималась сыном княгини. И только им. Она переселилась в его покои, и мой дом опустел. Она не была против. Она… она менялась. Я не сразу заметил. Да и как? Мне не было места в княжеском тереме, а мою Весну домой отпускали редко. Она и сама перестала стремиться, ведь её жизнь теперь была там. Встречи же со мной стали её тяготить. Она смотрела на меня, и я не видел той любви, которая была прежде. Зато видел пустоту. И серость. Сперва тонкое кольцо вокруг радужки глаза, которое с каждым днём становилось шире и ещё шире. Оно гасило зелень, и лишь когда моя жена заговаривала о княжиче, её глаза снова оживали. А потом она как-то оговорилась… случайно. Назвала его сыном. И я понял, что она в нём сына и видит. И случилось это не само собой.

— Машина?

— Тогда они были редкостью. Я пошёл к князю. Я был его человеком и имел право… мне казалось, что я имею право. Я потребовал рассказать, что делают с моей женой. И княгиня сама отвечала мне. Что, мол, это было желание моей Весны. Что машина забирает боль. Тревогу. Тоску.

А с ними и душу.

Кая знала.

Кая видела. И то, что в пустых глазах людей, и то, что остаётся внутри них.

— И что всё это — лишь во благо. А я не понимаю. Не хочу понять, что требованием своим обрекаю любимую на душевные муки. Наоборот, я должен быть благодарен за старания.

А благодарным Крыс не был.

Кая точно знала.

— А когда я не согласился, посмел настаивать, мне напомнили, кто я есть. Человек Волкова. Его слуга. И его собственность. По закону.

Вдох.

Выдох.

— Что он сделал?

— Кто другой велел бы выпороть. А потом ещё раз. Или шкуру бы содрал. Но Волков был хорошим хозяином. Он не портил ценное имущество. И меня отослали на Стену. Все дома обязаны давать людей. Воинская подать. Я не был воином, но на стене и артефакторы не бывают лишними. Правда, никто и никогда не давал лучших… не знаю, может, мне хотели показать иную жизнь.

— Не получилось?

— Отчего же. Получилось. Очень даже получилось… стена… она пугает. Сперва. Камень и железо… железо и камень, — Крыс сидел, сгорбившись, с закрытыми глазами, и улыбался. — Седой лёд, что поднимается от земли, тянется ввысь, чтобы добраться до края и через край. И огненные руны. Сторожевые идолы, очи которых пылают яростью. А ещё холод. Я впервые ощутил холод. Понимаешь?

— Нет.

— Ну да. Куда тебе… — он ответил не зло. — Там, в Верхнем городе, холода нет. Там всегда или весна, или лето. Солнце. Зелень. И земля родит щедро, богато.

Поэтому бастионы и живы.

И не только они.

— А я помню, как протянул руку и на неё опустилась снежинка. Настоящая. Обожгла и растаяла. И как будто там, внутри, что-то отозвалось… но кому я это рассказываю, — Крыс махнул рукой. — Тогда стена мне казалась единой, нерушимой. Великой, как и должно быть защите и опоре. Разделяющей миры. И я стал частью её на долгие пять лет.

Пять лет — это много.

Кая знает.

Кая умеет считать дни и месяцы тоже.

Она многое умеет.

— Как ни странно, но на Стене я получил подобие свободы. Я перестал быть человеком Волковых, но стал — княжьим. И надо мной был лишь закон, единый для всех. Это было неплохое время. Тяжёлое, конечно, но я многому научился. На Стене есть свои артефакторы, которые знают едва ли не больше, чем те, кто учил меня в княжеской школе. Их наука не книжная — живая, опытом выпестованная. Я стал работать с костьми тварей, и с сизым обындевевшим деревом, что впитало ярость Вечной зимы. А ещё потрошить, выделывать шкуры, выбирать кости, мешать зелья и выходить на ту сторону почти без страха. К третьему году стал видеть и скрытые тропы.

Не только видеть, но и ходить по ним.

Крыс единственный рисковал выбираться на ту сторону в одиночку. Пока Кая не подросла. Вдвоём ходить было удобней. А тропы… тропы и она умела видеть.

— Но дело в другом. Чем дольше я соприкасался со льдом, тем странней себя ощущал. Появлялись мысли. Очень неправильные мысли. И желания тоже. И вопросы. Много вопросов. Благо, нашлись люди, которые объяснили, что не все вопросы стоит задавать вслух. Я писал письма. И получал ответы от жены. Она была неизменно вежлива, но и только. В её посланиях не было жизни. Она благодарила, желала здоровья и выражала надежду, что я буду честно исполнять свой долг. И тогда я впервые задумался, кому же и что я должен? И почему…

Крыс потёр грудь и велел.

— Воды принеси. Горячей.

Кая молча сползла со стула. Вода стояла в ведре и уже сделалась мутной, но стоило набрать в старую жестянку и тронуть скрытую руну, как вода очистилась.

А потом начала медленно нагреваться.

— Волков умер за месяц до окончания моего срока службы. Я вернулся в дом с наградами, с благодарностью от князя и вольной, которую дают всем, кто доживает до конца. Я вернулся, чтобы забрать жену. У меня было, чем заплатить выкуп. Не просто зубы ледяного барса или клыки серой ящерицы. Нет, я создал особые вещи, удивительные вещи. Вещи, за которые мне предлагали тысячи золотых…

Врёт?

Крыс никогда не врал. И Кая даже одно время не понимала, насколько это странно.

— Меня пустили за врата. И выслушали. И вывели ту, что называлась моей женой. Она всё ещё была красива, будто время вовсе не властно над ней. Вот только глаза погасли. В них не осталось ни одной зеленой искорки. И улыбка умерла. И то, что я видел перед собой, перестало быть человеком, превратившись в оболочку. А управляющий — кто я таков, чтобы со мной говорила княгиня — назначил цену.

— Ты заплатил?

— Да. Цена была высока. Очень высока. Я мог бы обратиться к князю, я ведь получил волю и право говорить с ним. И княжий суд, возможно, счёл бы требования Волковой неправыми, а там назначил бы свою цену, но… это заняло бы время. А я уже тогда чуял, что времени не осталось. Потом просто отдал всё, что они просили. Бумаги оформили там же. Вольную. И расписки. И я забрал Весняну. Взял за руку и увёл. Тогда мне казалось, что её можно вернуть.

Нельзя.

Не тогда, когда в глазах не осталось цвета.

— Я старался. Я был хорошим артефактором. И лицензию мне выдали без проблем. Пять лет на Стене — это много. И заказчики появились, сперва из числа ватажников, с которыми я свёл знакомство ещё там. Ватажники всегда знают, кто делает хорошо… потом и иные. Я купил дом. Настоящий дом. И поселил в нём женщину с мёртвой душой. Нет, она была тихой. Спокойной. Она выполняла всё, что я говорил. Она даже улыбалась, но лишь когда я говорил, что хочу, чтобы она улыбалась. И обнимала меня, когда…

Он резко замолчал.

— Я покупал ей наряды. Выводил гулять. Я рассказывал ей обо всём, но… она была мертва. В душе. И это приводило меня в ярость. Однажды я побил её, просто хотел, чтобы она или заплакала, или ответила, но сама, понимаешь? Хотя откуда тебе… она не шелохнулась даже, не попыталась заслониться, защититься. Стояла там, живая, но в то же время мёртвая.

Крыс нервно рванул веревку на шее, однако руки его слишком ослабли, чтобы снять её.

Кая молча подвинула к нему воду. Но Крыс будто забыл о просьбе.

— Однажды я ушёл за стену. Я редко тогда… проще было выкупить у ватажников, чем самому. Но тут особый заказ. И пришлось вот… искал ледяные ландыши.

Редкий цветок.

Капризный.

Кая видела. Искала. Собирала. Тогда за них хорошо заплатили. Хватило надолго. Потом уже не продавала, но приносила, потому что тонкие их корешки помогали Крысу.

— Получилось даже почти удачно. На обратном пути натолкнулся на молодого пардуса. Шкура, конечно, отличная, но и он меня задел… ландыши донёс. И лёд.

Без мёртвого льда ландыши не живут.

Они пьют из него силу, и лёд утрачивает свою синеву, отдавая её хрупким хрустальным цветам. И те, наполняясь, звенят. Тоненько-тоненько.

Нежно-нежно.

Вот только звон этот способен свести с ума.

— Дома я просто свалился без сил. А как очнулся, то увидел её. Она сидела и держала в руках ландыши. Серый лёд не таял на её пальцах, но покрывал их, прорастая дальше. А цветы пели, отдавая ей силу. И её глаза стали белыми-белыми, как лепестки снежноцветов, — Крыс протянул руку и надавил на веки. — А увидев, что я очнулся, она улыбнулась. Хорошо, как будто вдруг вспомнила всё. И то, какой была.

Карачунова тварь.

Здесь, за Стеной, о них и говорят-то шёпотом, чтобы не накликать. А вдруг ветер подхватит неосторожное слово и понесёт, потащит за стену. И вложит в уши такой вот твари, что ни жива, ни мертва.

Вдруг проложит этим словом нить, по которому тварь проберется, отзовётся тому, кто позвал, пригласил её в город…

— Она потянулась ко мне и поцеловала. Сама. Как некогда. И губы её были горькими, горше воды из чёрного колодца. Мой рот онемел. Тело всё. Я уж думал, что конец пришёл.

Карачуновы твари появляются в городе.

Почему-то им не мешает ни стена, ни Бастионы. И только Идолы, раскрывая пасть, выдыхая пламя и силу Живы, способны остановить их.

— А она погладила меня так, нежно. Склонилась к самому лицу. И видят Боги, я готов был сам вырвать из груди сердце, лишь бы она не отвела взгляд. А она лишь улыбнулась.

Карачуновы твари не оставляют живых.

— Она поглядела на мои раны и, наклонившись, лизнула их. И холод… какой холод вошёл в моё тело. Он прихватил раны серым льдом. А она сказала, что я должен жить. Пока.

Все знают, что карачуновы твари не оставляют живых.

— И ещё сказала, что вернётся. Только заберет то, что принадлежит ей по праву.

— И…

— Ушла. Просто ушла. Я тогда как-то сразу и понял, куда она пойдёт. И понял, что не сумеет… даже она не сумеет… а ещё понял, что потом придут и за мной. И не ошибся. Она добралась до поместья Волковых. Она выломала ворота. И выпила стражу. И не только стражу… все, кто был в нижнем дворе, погибли в тот день. Не смотри, — Крыс покачал головой, когда Кая потянулась к заметкам. — В газетах о таком не пишут, дабы ни у кого не возникло сомнений в силе благословенной крови. В способности защитить… её остановили. Уже в княжьих палатах, куда она пришла за своим сыном. Или за тем, кого считала сыном.

Он закашлялся и теперь кашлял как-то слишком уж долго, а потом, дёрнув грязную кофту вверх, показал бок. На желтой, покрытой испариной коже, выделялся шрам из седого льда.

— Моя мастерская запылала на следующий день. И дом тоже. И люди Волковых бросили клич, что боярыня готова хорошо заплатить за мою голову. Только я успел уйти.

В Трущобы.

К стене.

Там, где свой закон. И свои правила.

— Не скажу, что было просто, но… я выжил. И жил.

— Ты умираешь.

— Я должен был умереть ещё тогда, — Крыс ответил с кривой ухмылкой и пальцы его нежно погладили шрам. — Но меня оставили жить… и когда я встретил тебя, я всё понял.

Кая вот ничего не понимала.

— И видят боги, я вернул долг. И ты вернёшь свой. Сполна вернёшь…

Он вдруг застыл, глаза подёрнулись серой пеленой, а рука дёрнулась. И ледяные пальцы вцепились в запястье.

— Всем… по заслугам… всем воздай… ты должна.

Должной Кая себя не ощущала.

Да и в принципе, сомневалась, что стоит лезть в это дерьмо. Нет, в публичный дом она тоже попадать не планировала, хотя очевидно, что когда Крыса не станет, её попытаются затянуть.

И если не туда, то в ватагу. Разница не особо велика.

Так что…

— Слушай внимательно. Ты ведь знаешь, что другая, — теперь Крыс говорил быстро, и на губах его пузырилась слюна. — Всегда знала. Всегда понимала. Как понимала и то, что другие не примут твоей инаковости. И я помогал тебе прятаться. Притворяться. И мы оба даже поверили, что это ты такая же, как все… почти такая же.

Кожа Крыса была осклизлой.

И жёлтой. Особенно в морщинах. И ещё от него воняло. Кая знала этот запах. И с неудовольствием подумала, что он мог бы протянуть и подольше.

Если бы постарался.

Но стараться Крыс явно не желал.

— Ты свихнулся.

— Давно… я давно свихнулся. Ещё тогда, когда отвечал на поцелуй Карачуновой твари и мечтал сдохнуть там, отдать жизнь, чтобы у неё получилось… чтобы она добралась. Или потом уже… её голову выставили у ворот, чтобы люди могли поглядеть. Я тоже приходил. И плакал. Оплакивал… или позже, когда пытался выжить в этом дерьме… когда собирал машину, чтобы понять, как это происходит. Почему… карачуновы твари не из-за стены приходят. Они появляются тут. Из тех, кого эти сволочи выпили до дна. Поэтому и запрещено… указом запрещено доводить до края. Только некоторым закон не писан… некоторые думают, что умнее прочих… но рано или поздно, стена рухнет… она уже рушится, пусть они там и не видят. И не будут видеть. И я… я помогу этому.

Губы его раздвинулись.

Десны тоже пожелтели, но особенно — зубы. Передних не было, и клыки сдвинулись, искривились, будто пытаясь перекреститься. А ещё приобрели яркий оранжевый оттенок.

— А потом… потом, когда я увидел девочку… маленькую девочку… совершенно голую… покрытую кровью… сидящую на мёртвом снегу, но живую… он бы выпил взрослого человека за минуту… дарника — за пять. А ты сидела и глядела на тварей. Они — на тебя. И ваши глаза были одинаков белы… и они слушали тебя.

— Но… — пальцы коснулись шрамов. — Как…

— Я бы не стал вмешиваться. И не думал. Но ветка хрустнула. Ты обернулась. И ваша связь разорвалась. Твари напали. А дальше ты знаешь.

— Ты не говорил. Раньше.

— А зачем? Зачем, чтобы кто-то знал, что ты умеешь подчинять себе тварей?

— Я не умею.

— Пока…

— Совсем.

— Не ври себе, Кая. Если ты такая же, как все, то почему тебе не холодно за Стеной?

Он снова рассмеялся.

И глаза его, серые, пустые, полыхнули яростью. Она исказила и без того перекошенное лицо Крыса.

— Тогда… тогда мой шрам ожил. И я понял, что должен сделать. Сразу вдруг взял и понял… и мне стало так смешно, так радостно… — он потянулся к лицу и Кая не стала отшатываться. Пальцы коснулись её лба, скользнули по носу. — Карачуновой твари не пробиться за стену. Но ты… ты, та, в ком течёт ледяная кровь, сумеешь подойти. Сумеешь…

Он не договорил. Замер, вдруг уронив руку, пошатнувшись, прижимая ладонь к груди, будто что-то там, внутри тела, ожила. Главное, Кая чувствовала это.

И нахмурилась.

И рывком задрала грязную кофту, которую Крыс не снимал, кажется, последний месяц. Она положила ладонь на бок. Так и есть. Оно живое.

— В храм, — Крыс не стал её отталкивать. — Иди в храм… тот, который… на стыке… на границе с Белым городом. Каждый может войти. Через узорчатые врата тебя не пропустят, но сойдут любые… там все боги… твой род кланялся Перплуту. Поднеси ему дар. Кровь… Переплут глядит на обе стороны… попроси… прикроет. Поможет.

И замолчал.

Кая вздохнула, дотянулась до воды и сделала глоток. Тёплая вода казалась тягучей и донельзя мерзкой на вкус. Впрочем, как и обычно.