Глава 10

Пусто.

И гулко.

Каждый звук рождает эхо. И Каю это пугает. Она не привыкла, чтобы пространство было настолько пугающим. И свободным. В нём, в этом зале, не спрятаться.

А вот волхв ступал ровно. И кажется, его ничуть не смущал грохот шагов, им производимый. Рядом цокала когтями гончая, причём держалась она рядом с Каей, время от времени поднимая крутолобую башку свою. И тогда на Каю смотрели нечеловеческие умные глаза.

— Спокойно, — Белогор остановился. — А то у тебя сердце сейчас выпрыгнет.

— Здесь всё… большое.

— Это да, — он задрал голову. — Главный храм, как-никак.

Именно.

И меньше всего Кая ожидала, что приведут её именно сюда. Что вообще всё пойдёт так.

Там, в норе Корноухого, волхв задумался на мгновенье. Потом свистнул и, не выпуская руки Каи, сказал:

— Идём. Хочешь жить — помалкивай. Ясно?

Кая кивнула.

И гончая тоже кивнула.

Пошли втроем.

На лестницу.

На улицу.

— Командир… — тот, другой, голос которого Кая узнала, кинулся наперерез.

— Потом, — Белогор поднял руку. — Мальчишку в центр. В изолятор. Не пускать. Не трогать. Накормите и воды дайте. Поиски сворачивайте. Я буду позже.

— Но…

— Позже! — рявкнул Белогор так, что Кая застыла, впрочем, рывок заставил двигаться. В нутро самоходной машины её практически впихнули. — К храму! Центральному! И быстро! Давай… а ты садись.

Причём было не понятно, кому это сказано: Кае или гончей, которая как-то оказалась рядом. Впрочем, когда повозка вздрогнула, зашаталась и пришла в движение, Кая и сама с огромной радостью плюхнулась на узкую скамью. Белогор сел рядом. Руку он так и не выпустил.

Боится, что Кая сбежит? Куда ей деваться? Внутри машины тесно и вообще она не дура, понимает, что собаки бегают быстрее людей. А уж такие — и подавно.

— А теперь послушай, девочка, — он на что-то нажал, и над доспехом его возник лиловый купол. Он накрыл и Белогора, и Каю, и гончую тоже. Впрочем, та и ухом не пошевелила. Положила морду на лапы, прикрыла глаза и, кажется, вовсе уснула. — Времени у нас осталось мало. Я дурак. Надо было личным проверять, а не штатным…

Кая не очень поняла. И волхв вздохнул.

— Штатный связан с центральной базой храма. Ты же числишься в пропавших. И за обнаружение твоё назначена награда. А стало быть, сигнал система подаст. И как думаешь, сколько времени уйдёт на то, что твоей почтенной бабушке сообщат радостную весть?

Кажется, и у него не было иллюзий по поводу княгини Скопиной-Волковой или как её там.

— И уж что она предпримет, я не знаю. Зато знаю, что твое воскрешение многие планы нарушит. Поэтому на нашей базе, куда я должен тебя привезти до выяснения обстоятельств, ты долго не протянешь.

Он поморщился.

— Скорее всего тебя объявят «имеющей сходство» или «предположительно соответствующей профилю крови». И оставят при храме до особого рассмотрения. Может, передадут в другой.

— И сколько будут рассматривать? — уточнила Кая.

— Долго. Достаточно долго, чтобы ты не дожила до получения официальных результатов экспертизы. Жрецы знают, когда торопиться не стоит.

А сам он?

Он не жрец? Или волхвы — это другое? Раньше Кая об этом не задумывалась.

— А куда ты меня везёшь?

— Туда, где можно пройти экспертизу быстро и такую, что даже Великий князь не рискнёт её оспорить.

— В… храм?

— Именно. Скопины — дети Переплута. И не просто, но последние его дети в мире живых. А сколь знаю, твоих брата с сестрой он не принял. Дважды приходили. Как положено. С дарами, со жрецами, со службой во славу. Но отклика не было. Может, и на твой зов не откликнутся. Но ты постарайся. Если он всё же признает тебя, то…

— То меня не убьют?

— Во всяком случае, не сразу, — улыбка у Белогора весёлая, прям как у Корноухого, того, прошлого, который ещё умел улыбаться. — А дальше… князю нужен сильный род. То, что Скопины оставят бастион, ещё не значит, что Волковы сумеют его удержать. Они сильны, да, но… одной силы там недостаточно. Рисковать князь точно не пожелает. А это значит, что по крайней мере один союзник у тебя будет.

Род, возможно, Великому князю и нужен.

Но нужна ли сама Кая?

Об этом она думала, стоя перед огромной каменной статуей. И сердце её колотилось быстро-быстро.

— Давай, девочка, — Белогор подтолкнул её в спину. — Времени немного. Я отвлеку служителя. Порадую большой удачей нахождения тебя. А ты постарайся договориться.

— Постой… постойте, господин Белогор, — Кая спохватилась. — Я не знаю, что мне делать.

— Делать? Дай руку.

И снова дернул, не дожидаясь, когда она сама протянет. А потом клинок перечеркнул ладонь, выпуская кровь.

— Иди. Коснись его… и позови.

— Я не знаю молитв!

— Я тоже, — улыбка его стала ещё шире.

Все-таки боевые волхвы должны быть серьезней.

Да и как возможно, чтоб молитв не знал? Они ж при храмах. Как можно жить при храме и без молитв?

— Просто позови. По имени. И дальше сама поймешь. Или нет.

Он её толкнул в спину, и так, что Кая не удержалась, пролетела и упала бы, если бы не выставила руки. И раскровавленная ладонь коснулась постамента.

Белого.

Гладкого.

Теплого… и даже горячего. Кая убрала руку, обернулась, но волхва уже не было. Куда подевался? И как ей звать? Как вообще зовут богов?

Там, в старом храме, который доживал век в Трущобах, идолы были вытесаны из дерева. Черные. Уродливые. И похожие друг на друга. А в сумраке, который редко тревожили свечи — дорого слишком — они и вовсе казались отражением одной и той же фигуры, размноженным в уродливых зеркалах.

Здесь же…

Кая задрала голову.

Солнечник. Она вдруг вспомнила, что Крыс рассказывал про этот камень. Из него сложены палаты Великого князь. И стены родовых Бастионов.

И храм вот.

И боги.

Камень этот вбирает силу источника Живы, а потому ни одна тварь не способна коснуться его без последствий. И Кая одернула руку, уставилась… нет, ничего.

Совсем ничего. Рана и та чудесным образом затянулась. Как такое возможно-то? Или… и её капли крови впитались в камень, слегка окрасив его розовым. А дальше-то что?

Звать?

И ждать, что отзовутся? И как она поймет, что отозвались?

— Ты… Переплут? — она задрала голову. Статуя была огромной. Она изображала человека, только очень странного. Он был бос и одет просто, пожалуй, как одевались многие там, в Трущобах. Но край драной рубахи — кто обряжает статуи в рванину? — был украшен шитьем. Причем так, будто по-настоящему, будто кто-то взял и вышил каменной нитью каменный же узор. А на плечах Переплута лежала широкая цепь, позолоченная, на груди виднелся круглый диск со странным узором, будто кто-то взял и навыводил кривых линий. И они вот, как диск, сияли позолотой.

Или даже золотом?

В золоте блестели камушки. Мелькнула мысль, что и одного такого хватит, чтобы купить дом да в хорошем месте, куда не дотягиваются проклятые ветра. Мелькнула и исчезла, потому что Кая зацепилась за взгляд статуи.

Живой.

Он смотрел на неё, этот каменный бог, с лицом, которое менялось на глазах. Вот легкое детское с пухлыми щеками и пышными ресницами.

И тут же — вытянутое, старческое… или юношеское, как у Корноуха до его похода… и снова новое, другое. Теперь Переплут примерил лицо волхва, но тоже ненадолго, стряхнул его, как показалось, с раздражением, нацепив ещё одно.

Крыса?

Откуда…

— Ты — не он, — сказала Кая, выдержав насмешливый взгляд. — Я не знаю, как нужно говорить с богами. Там, где я жила, о вас редко вспоминают… и наверное, это плохо. Наверное, я должна была приходить, молится, приносить подарки.

Смешок раздался за спиной.

Кая обернулась.

Никого.

— Хотя… я вообще только недавно узнала, что… если это правда, конечно… наверное, правда. Крыс мог бы ошибаться. А вот волхв… он притащил меня сюда. Просить благословения.

— Так проси, — голос был тихим.

И принадлежал человеку, который все-таки обнаружился за спиной Каи.

Жрец?

Нет. У жрецов красивые одеяния, расшитые рунами. А этот… этот в холщовой рубашке с пятнами, босой и штаны тоже грязные. Волосы светлые в хвост собрал, перехватив простой веревочкой.

Храмовый служка? В одной руке вот ведро держит, а в другой — палку, тряпкой обмотанную. И пахнет от самого пылью, грязью и едким дешевым мылом.

— Я не умею просить, — ответила Кая.

— Совсем?

— Совсем. Да и… к богам приходят с подарками. А я вот…

— Что, совсем ничего нет?

— Не знаю. А что дарят?

— Ты же сказала, что с подарками приходят. Значит, тебе и знать, чего дарят.

— Я… ну, у нас всякое. Кто-то украшения. Или цветы вот. Кости зимних зверей… шкуры опять же. Травы ценные… что у кого есть.

— А у тебя что есть?

— У меня… чужая ненависть. Пойдёт?

— А и давай. Попробуй.

— Как-то это… вдруг он обидится?

— Он не обидчивый.

— Откуда тебе знать? Ты тут давно служишь?

— С рождения, считай, — парень ловко размотал тряпку и бросил в ведро.

— Родители продали?

— Подарили.

Ещё лучше. Кая слышала, что наверху есть такой обычай, что, когда детишек много, то храмам дарят, чтоб те кормили. В Трущобах дети тоже имелись, но там редко кто до года доживал, а уж чтобы старше — и того реже.

— И как это делают обычно? Ну, дарят? Здесь вот?

— Обычно… — парень задумался, но ответил. — Обычно является там князь или княгиня, если Великая, то в сопровождении боярынь и дочерей их, и с прочей свитой. Если попроще, то обходится дворовыми девками, но все из себя нарядные, красивые. Песню поют приветственную, иногда хороводы крутят или ещё чего. К ним выходит жрец или жрица. И тогда вместе произносят молитву, воскуряют благовония, а потом оставляют у ног дары всякие и разные. Драгоценные. Золотые украшения там или серебро, кому что по чину. Каменья всякие. Иногда — цветы, но редкие. Чем реже, тем дороже. Великая княгиня особый сад держит, где такие цветы, которых больше нигде в мире и нет. Птиц ещё дарят, овец или коз, козлов тоже, особенно Перуну. Быка могут поднести, но это уже не женщины, это воинский дар. Как и клинки… а! Ткани можно. Рушники расшитые или рубахи, или поневы… в общем, кто во что горазд.

Сложно.

Кая вытащила крохотный флакон. Это… дар? Всякий и разный? Точно не драгоценный. Но кто во что горазд. Может, лучше монету? В ней золото, но это как-то неправильно, что ли? Это ж бог, а не шлюшка, которая за золотой удавится и подругу удавит.

Она зубами вытащила пробку.

А потом…

Пусть у неё нет такой красивый клинок, как у волхва, но тоже есть.

— Правильно! Кровь — лучший дар, но если своя. Сама порежешь? Сама давай, — служка не спешил уходить. — Дар — это не вещь, это когда сама, по своему почину и собственному желанию. Тогда услышат…

Кто?

Этот вот каменный, снова сменивший лицо? И очередное кажется смутно знакомым, пусть Кая и не способна понять, где и когда его видела. Но видела! Точно видела! И вглядывается в это лицо жадно, надеясь, что мертвое болото памяти вдруг да оживёт.

Только оно не оживает.

Не спешит.

И Кае остается сглатывать слюну.

— Здравствуй, Переплут, — голос звучит сипло, а рукоять ножа становится мокрой от пота. И сердце в груди забилось, заухало. — Я… я пришла к тебе. Я не умею приносить молитвы. И подарка тоже нет, чтобы достойного… точнее вот…

Она посмотрела на клинок.

На руку.

И полоснула по ладони. И на сей раз было больно. Настолько больно, что Кая прикусила губу, чтобы не заорать. А когда рука коснулась не подножия, но ноги статуи, боль стала вовсе неимоверной.

Будто кислотой плеснули.

И Кая зашипела.

— Я… отдаю эту кровь по доброй воле, — выдавила она из себя. — Если примешь… и вот…

Пальцы, стискивавшие флакон, побелели. Но Кая заставила себя вытянуть пробку зубами, а потом перевернуть и тряхнуть стекляшку так, что черное густое содержимое вывалилось прямо на босые Переплутовы ноги.

— Прими. И… если сочтешь дар достойным, отзовись. А если нет, то нет… но тогда меня, кажется, убьют. Так мне говорят все. Впрочем, думаю, что даже если ты отзовешься, меня все равно попытаются убить…

— Всенепременно, — ответили ей всё так же из-за спины. — Но ты же умная девочка и не позволишь?