Глава 15

Я заметила, что многие люди просто привыкли быть несчастными. Они надели несчастье на себя и идут по жизни гордо и величественно. Когда же вдруг их жизнь претерпевает изменения и становится лучше – их начинают преследовать фантомные боли прошлого несчастья. И они, окруженные праздником, постоянно ищут то состояние, чтобы вновь почувствовать себя счастливыми на свой манер. Самое страшное, что они его обязательно находят. Так устроен мир – что ищешь, то непременно найдешь. Попробуйте с утра подумать о шляпах, и вы будете целый день встречать людей в этом головном уборе. Даже если на улице минус сорок.

Думайте лучше о шляпах.

Юлия Ефимова «Ненаписанная биография»

– Это я их впустил, – повторил хозяин дома ошарашенным Жанне и Валере. – Более того, Ветту снотворным накачал тоже я.

– То есть, по вашим же словам, вы сами впустили воришек в дом, чтоб они избили ваших детей и ограбили вас? – уточнила Жанна и тут же, не дожидаясь ответа от папы Пети, обратилась к Валере: – Я согласна на полицию, пытки не помогут, тут явный диагноз. Предлагаю еще и скорую помощь вызывать, у людей однозначно не все в порядке с головой. Вот знаешь, – продолжила она, смотря только на Валеру, не обращая внимания на еле шевелящего засохшими губами папу Петю и его мычащих детей, по-прежнему сидящих на красивом белом ковре, – всю жизнь думала, что моя семья не правильная. Папа спортсмен, двух своих дочерей воспитывал как мальчишек, а мама не могла ему слово сказать и поэтому, обманом оформив медицинскую справку, выцарапала из рук мужа младшую. Как следствие та, занимавшаяся танцами и музыкой, уже в девятнадцать лет выскочила замуж, а старшая так и таскалась с отцом по соревнованиям, ломая себе все, что можно, пока не получила травму, которая позволила ей бросить спорт и поступить в нормальный институт, получив профессию по душе.

– Я так понимаю, ты старшая, – сказал Валера, дав Жанне понять, что слушает ее, а сам присел рядом с Тариком, рассматривая его ужасающую щеку, – иначе все не имеет смысла. А профессия по душе – это технолог мяса и мясопродуктов?

– Да, – не уловила иронии в его голосе Жанна и продолжила свой рассказ: – вот ты и представь, я всегда думала, что с нами что-то не так, мы какая-то неправильная семья, чокнутые. Но вот сейчас я поняла, что ошибалась, и моя, лично моя семья отличная.

– Ну вот, все не зря – сказал Валера, ухмыльнувшись.

– Мы не семья! – истерично закричал Тарик, когда Валера оторвал ему скотч вместе со щекой. – Мы не семья!

– Успокойтесь, Буратино, я бы на вашем месте утверждала так же, – пожала плечами Жанна, – причем даже под присягой. – А на ухо Валере зашептала: – Ты в курсе, что оторвал ему щеку? Я, конечно, подтвержу, что так и было, но остальные тоже заметили. Что будем делать?

– Это накладка, – он протянул ей то, что отвалилось от Тарика, – грим. Тут явно происходило представление, и мне очень интересно, что из этого правда, а что ложь. А главное, для кого было это представление?

Последние слова он уже адресовал хозяину дома. Тот был бледен, его губы посинели, а руки тряслись.

– Вы ничего не понимаете, – еле выговорил Тарик, но Валеру он не интересовал.

– Тс-с, – показал он ему, прижав указательный палец к губам, – подыши и помолчи. Вот так, глубоко вздохни, потом выдохни. Все закончилось.

И, обратившись вновь к папе Пете, сказал:

– Ведь его били по-настоящему, рана на голове серьезная, и крови тоже было много, – он показал на дышавшего как паровоз Тарика. – Сейф вскрывали тоже по-настоящему, я кое-что в этом понимаю. Ее, – он указал на Жанну, – били опять же не в шутку. А также я не сразу понял, но парни по комнатам ходили и высматривали исключительно меня. Они знали, сколько гостей в доме, и, не досчитавшись одного, пошли искать. Вы не просто их впустили, вы их инструктировали. Так что здесь правда, и что ложь? Ведь вы режиссёр данного спектакля, как я понимаю?

– У меня в комнате… на прикроватной тумбочке лежит дневник. Если ты такой любопытный, потом можешь прочесть… Там ты найдешь все свои ответы… – сказал папа Петя, задыхаясь, – а мне некогда тут тебе все объяснять… да и желания нет…

– Вам нужно лекарство, – воскликнула Жанна, – и скорая. Валера надо скорую, срочно! Дядька, конечно, мне не очень нравится, но я не хочу, чтоб он тут умирал.

Девушка подбежала к сиделке и начала ее трясти, пытаясь разбудить, но, видимо, та была сильно накачана снотворным и совсем не подавала признаков жизни, не считая тихого храпа, больше похожего на урчание кота.

– Скажите вашему умному дому отключить глушилку, и я позвоню в скорую. Мы случайно нашли ваше слово, но его недостаточно, – сказал Валера, видя на экране смартфона надпись «нет сети».

– Не надо… Да и глушилку можно выключить только рубильником, как и включить. Все это делали мои охранники, – он показал в сторону поверженных бандитов. Папа Петя изобразил на лице улыбку. – Спектакль этот был исключительно для меня, поэтому я сейчас был счастлив.

– Когда? Когда видели, как били ваших детей и меня в том числе? – крикнула Жанна, по-прежнему пытаясь привести в чувство сиделку. Сейчас она умудрилась посадить ее на диван и смачно хлестала ту по пухлым щекам.

– Прекрати, – велел ей Валера, – ты так ее убьешь раньше, чем она проснется. Бери телефон и беги на улицу, на расстоянии от дома он должен заработать. Дверь откроешь с помощью матери.

– Я босиком, – напомнила Жанна уже у дверей в гостиную.

– Стой, тогда пойду я, – сказал Валерий и уже хотел пойти на выход, как хозяин дома его окликнул:

– Не спешите, мне уже ничего не поможет… Я должен умереть, я все просчитал.

– Вы нас не просчитали, – возразила Жанна. – Мы не дадим вам умереть. Валерик, беги.

Сама же она отобрала у папы Пети шампанское, что вручил ему Валера, выбираясь из зеркала, и обильно поливала им сиделку, да так, что та начала подавать признаки жизни и пытаться открыть глаза.

Валера не выдержал и прыснул.

– Да, начальницу колбасного цеха вы точно не просчитали, – сказал он с глупой улыбкой, – эта точно вам умереть не даст.

– Мне больше незачем жить, сегодня я увидел своих детей… Увидел их взрослыми, красивыми, успешными… такими, какими они и должны были стать, – произнес папа Петя, еле шевеля губами, и Валера понимал, что тот умирает. – Да, я попросил свою охрану вести себя, как настоящие бандиты. Бить больно, реально взламывать сейф… Я даже пообещал им, что все, что они там найдут, будет их. Все это было для того, чтоб я ощутил… то чувство, при котором когда-то был счастлив по-настоящему… Настоящее, не поддельное чувство – страх за своих родных и любимых.

В этот момент внизу завыли сирены, и в дверь с требованием открыть застучала полиция.

– Мать, открой входную дверь! – крикнула Жанна, и послышался топот по лестнице со словами «всем лежать». Валера повиновался приказу и лег у ног папы Пети.

– Когда-то, именно так, как я сейчас умираю, я убил одного человека, – тихо сказал он Валерию. – В жизни все циклично, в жизни все возвращается, теория бумеранга – и его глаза опустели, видимо, посмотрев в вечность.

– Врача! – вопила Жанна, тоже лежа на полу, у дивана с просыпающейся на нем сиделкой. – Срочно врача!

– Валера, – вдруг услышал он родной голос, который просто не мог здесь звучать, и Наташка – сестра, друг и в принципе единственный родной человек – подбежала к нему и, обняв, заплакала. – Мы так переживали!

– Ты-то как здесь? – не мог поверить в происходящее Валера.

– Это все потом, – говорила радостно сестра и еще крепче обнимала его, так что он все еще лежал на полу и не мог пошевелиться.

Но он был согласен с Наташкой – это все потом. Сейчас же для него было чрезвычайно важно, что подумает лежащая где-то у дивана девушка Жанна, увидев, как обнимает его Наташка. Ведь она не знает, что это сестра, ведь она может чего-нибудь надумать. Валера ощутил, что это для него очень важно, и от злости на себя и бессилия сжал зубы и закрыл глаза. Долгими бессонными ночами он, закрывая глаза, в расплывающихся бликах пытался увидеть силуэты. Это детское занятие помогало отвлечься и скоротать тянущееся время одиночества. Но сейчас разглядывать ничего не пришлось. Где-то внутри себя, словно на экране, он увидел силуэт Леи. Нет, он не видел ее лица, но он точно знал, что это она. Силуэт взмахнул красным платком, словно прощаясь с Валерой. Словно бы она прощалась с ним только сейчас, отпуская в дальнейшую жизнь, и уходила туда, где ее уже заждались, пока Валера изо всех сил держал ее у себя.

Когда силуэт стал удаляться, все больше размываясь, Валере показалось, что за руку ее ведет ангел, которого зовут Эммануил. Откуда вдруг выплыло это имя, он тоже не понимал, но точно знал, что это совсем молодой ангел, и он только что выполнил свое первое задание на «отлично».

– Женщина, вы его задушите! – услышал он возмущенный возглас Жанны. – Вы что, не видите, он уже глаза закатил.

Наташка отпустила его, и начальник колбасного цеха, которая за последние несколько часов стала так важна для Валеры, немного испуганно спросила его:

– Валерик, это кто?

– Это моя сестра Наташа, – ответил он ей, понимая, что она сейчас ревнует, – единственный родной мне человек. Прошу не бей ее, она нам еще пригодится, будет крестной у наших детей.

Скорая и полиция наполнили дом, и Валера уже не понимал, кто друг, а кто враг. Дети папы Пети что-то доказывали полиции. Скорая констатировала смерть хозяина дома, а бандиты, которых пытался обезвредить Валера, показывали правоохранительным органам какие-то документы и заверенные нотариусом договоренности с хозяином.

«Точно, – догадался Валера, – вот что меня смутило в обуви бандитов. Никто бы не пошел на дело в строгих туфлях. Конечно же, костюмы и туфли, одежда охранников. Они сняли пиджаки, надели кожанки и балаклавы, но брюки и туфли оставили прежние».

Жанна что-то рассказывала Наташке, а та почему-то смеялась. Наташкин муж Гоша со своим другом разговаривал с полицией и очень эмоционально размахивал руками.

А Валера был счастлив. Он ни во что не вникал, зная только одно – счастье не дозируется, не выдается порциями – его надо просто себе разрешить и он пообещал себе, что попробует это сделать.

Дневник

Воспоминания Петра Петровича Проханова

Москва 2003 год

Конец семьи.

– Опять?! – Петр с ненавистью бросил листки в своего охранника. – За что я тебе плачу?

Тот лишь стоял и молчал, понимая, что ему просто нечего ответить шефу, а всякую ерунду типа «мы разберемся» говорить тысячный раз неловко.

В принципе жизнь Петра устаканилась, дети находились под полным контролем, Ритка в последнее время перестала нести чушь, возможно, поумнела и все больше молчала. Жили они давно в разных комнатах. Он ей в знак примирения даже разрешил пойти работать в институтскую библиотеку. Работала она на полставки, охрана отвозила ее туда и обратно, но зато ее благодарность Петру была огромной, а неделю назад она даже пришла в его кабинет и неожиданно так душевно сказала:

– Прости меня, Петя, что наговаривала на тебя, дура была. Теперь я понимаю, что ты все эти правила устанавливаешь от того, что переживаешь за нас страшно.

Тогда Петр даже обнял ее, ну так, чисто по-отцовски, потому как не было у него больше к этой женщине никаких чувств, и подарил очередную бриллиантовую безделушку, которую она, естественно, даже не надела.

Недавно, лежа в кровати и глядя на пустующую вторую половину, Петр подумал, что, видимо, он не предназначен для любви. Его ни капли не смущает, что у него нет не только жены, но и никакой потребности в женском обществе. Видимо, он был рожден не для этого, а Ритка – его ошибка. Свое призвание Петр видел в том, чтоб его дети выросли порядочными людьми, выучились, построили карьеру. Росли такими, какими он их представлял себе, когда они только попали в его семью.

Он спас их всех от гибели, а значит, подарил им вторую жизнь. Даже Робину Гуду, с такой матерью-дурой типа Ритки. Его не ждало ничего хорошего в этой жизни, если бы вообще остался в живых, и его никто не прибил бы где-нибудь в подворотне. Сейчас же он отличник, учится в выпускном классе и готовится поступать в МГИМО, наверняка будет дипломатом.

Да что там, все дети у него молодцы – Снегурочка уже на третьем курсе, мастер ее хвалит ее, дочка будет певицей, если понадобится, Петр поможет ее карьере деньгами.

Царица на пятом курсе университета, получает экономическое образование, Петр предполагает, что с ее умом и знаниями стоять ей у руля его финансовой империи, которую он очень удачно создает последние годы.

Воевода же, этот хоть и остался тютей, но учится на инженера и тоже делает какие-то успехи. Постоянно ходит за Петей и хочет перед ним похвастаться, но у Петра никогда не хватает на него времени.

Все дети молодцы, все, кроме Буратино. Его уже не спасает даже пение Снегурочки, он просто пьет. В основном, конечно, дома, но бывает, обманывает охрану, ловкий стервец, Петр подозревает, не без участия Царицы, которая в этом деле спец, и убегает гулять по барам Москвы. Петр выделяет своим детям карманные деньги, и они вправе распоряжаться ими на свое усмотрение. Пропив их, через неделю Буратино возвращался домой и тогда мог не пить месяц, но после начиналось все с начала. Пьянство, побег, загул.

Так что, в принципе, не считая запоев Буратино, все было нормально, но тут стали приходить письма.

Приходили они без обратного адреса, каждый раз их отправляли с разных почтамтов города Москвы. В конвертах были листки, текст с угрозами был отпечатан на пишущей машинке. В письмах говорилось, что Петр умрет. Ему вынесен приговор за Брома. День смерти всегда приближался. То писали, осталось три месяца, то два месяца, то три дня, и вот сегодня пришло письмо с несколькими словами: «день расплаты за Брома».

– И что мне прикажешь с этим делать? – спросил он охранника, немного успокоившись. – Я не могу сегодня не лететь.

– Мы примем все меры, Петр Петрович, не переживайте, – заверил его начальник охраны.

– Еще этой Ритке приспичило именно сегодня на могилу к Маринке тащиться, – с досадой сказал Петр. – Вот дура, и все тут.

– Так годовщина именно сегодня, – пожал плечами охранник. – Да и урод этот не ей угрожает, а вам.

– Спасибо, успокоил, – возмутился Петр.

– Не, я не то сказать хотел, я про то, что мы все проконтролируем. С вами поедет основная часть охраны, а двух крепких ребят на дом оставлю. Усилим систему безопасности, ужесточим проверку, – штамповано и как-то коряво отвечал начальник охраны.

Петру почему-то захотелось все отметить, здесь и сейчас, запереться на все засовы и оставить всю семью дома. Но дело было безотлагательным, решалась судьба очень выгодной сделки. До того, как он начал свое дело, Петр даже не предполагал, какой он, оказывается, талантливый бизнесмен.

Сейчас же по франшизе у него открыты более пятидесяти точек быстрого питания по всей стране, и вот в Питере наметилась самая большая точка – фудкорт, где будет возможность попробовать множество кухонь мира. Петр не хотел для столь масштабного проекта снимать помещения в аренду. По прошлому опыту знал, что как только глупые арендодатели понимали, что их место может так круто работать, то всеми правдами и неправдами пытались расторгнуть договор. Конечно, он был составлен по науке, но девяностые в России давно доказали, что договор – лишь бумажка, и при желании можно все. Поэтому под свой грандиозный проект он решил купить историческое здание в центре Питера. Все документы были готовы, но мэрия вдруг задергалась, и теперь надо лететь разговаривать лично. Потому что Петр умел убеждать оппонентов, а может быть, это кольцо с надписью «Слава Октябрьской революции!» помогало ему в этом, будучи действительно волшебным. За что бы он ни брался лично, все получалось.

Если честно, то и поездку на кладбище он тоже понимал и принимал. Дети привыкли, вернее, их к этому приучила Ритка, что раз в году, в день смерти Маринки, они всей семьей едут в деревню Курково под Москвой, где первая жена Петра была похоронена рядом с матерью и бабушкой.

Тарик перед таким мероприятием даже брал неделю трезвости, чтоб сесть за руль. Когда они переехали из Москвы в загородный коттеджный поселок, то волею случая их дом оказался совсем недалеко от этой деревни. Они и раньше ездили на могилку раз в год, теперь же это стало святой обязанностью, которая не могла быть отменена ни в каком случае.

Хоронить в деревне всегда было проще и дешевле, так сделала Маринка, похоронив мать возле бабки, так сделал потом и Петр, в то время считавший каждую копейку.

Стараясь как тошноту заглушить в себе нехорошие предчувствия, он сел в свой автомобиль премиум-класса и отправился в аэропорт. Незадолго до посадки в самолет ему позвонил начальник охраны и сказал, что семьи больше нет. Его большой дружной семьи нет. Машина, в которой они ехали, взорвалась.

Именно тогда его душа и умерла, там, в зоне вылета аэропорта Шереметьево. Петр даже почувствовал это физически. Он сразу поверил охране и не стал рвать на себе волосы, он почувствовал, что их больше нет.

Естественно, на место происшествия его никто не пустил, но он все равно поехал туда. Следователь, работающий на месте, проявил к нему уважение и сочувствие. Ну, еще бы, это ведь не испуганный двенадцатилетний пацан, на которого можно не обращать внимания. Он рассказал, по-прежнему не пуская Петра к машине, как все произошло.

Когда машина, в которой сидела его семья, свернула с трассы на проселочную дорогу, которая вела в деревню Курково, прозвучал взрыв. Он был такой мощности, что зазвенели стекла в деревенских окнах. Когда первые свидетели подбежали, то спасать было уже некого.

– Скажите, – поинтересовался следовать, – они всегда ездили в машине вшестером?

– Обычно да, – Петр отвечал на автомате, пытаясь разглядеть место, где работали следователи. – Девочки все тоненькие, Тарик самый большой за рулем, Руслан рядом, а Ритка, Олеся, Тамара и Модест сзади. Машина большая, поэтому они там помещались без труда. Я ругал их, – рассказывал Петр, – но они твердили, что им так веселее.

От такого чуждого сейчас «веселее» почему-то на мгновение показалось, что это сон, и Петр даже ущипнул себя, но нет – рука покраснела и заболела.

– Мне нужно их увидеть, – продолжал настаивать Петр.

– Мы пока не можем вам точно сказать, что за взрывное устройство было в машине, но оно было такой огромной силы, что машину словно бы разорвало изнутри, а после взрыва еще и пожар. Когда приехали спасатели, все уже сгорело. Вам не стоит сейчас на это смотреть, – сказал следователь.

Лучше бы он послушался этого чересчур лояльного следователя. Потому что вид разорванных и сгоревших частей тел на белоснежном снегу будет стоять у Петра перед глазами всю жизнь. Но даже среди всего этого ужаса он узнал Ритку, вернее, то, что от нее осталось, и упал в обморок.

Когда он пришел в себя, возле него в больничной палате топтался начальник охраны, и Петр сразу понял, что тот хочет о чем-то поговорить, о чем-то важном.

– Петр Петрович, вот, – он положил на тумбочку конверт, – он пришел на следующий день после случившегося. В нем было всего два слова: «В расчете».

– Сколько я здесь, – спросил Петр.

– Три дня, – ответил начальник охраны и продолжил: – Оно было отправлено, я проверил по штемпелю, за три дня до взрыва, когда все еще были живы.

– Самоуверенный ублюдок, – прошептал Петр. Он все еще не мог прийти в себя. Мысли путались, и язык плохо шевелился.

– И еще, – мялся начальник охраны, словно решая, стоит говорить или нет, – в этом отделении установлена камера, там долгое время происходили мелкие кражи, и начальница поставила ее самостоятельно, думая, может, кто из персонала ворует, благо, у нее сын этим занимается. Так вот, конечно, тут не видно, кто бросает в ящик именно это письмо, но странное совпадение: в этот день на этом почтамте была Олеся и бросала что-то в ящик.

У Петра сдавило горло.

– Ну и что, – сказал он скрипучим голосом, – ты мне хочешь сказать, что она сначала запугивала родного отца, а потом сама себя и подорвала? Она могла там быть по своим делам.

– Согласен, – покивал начальник охраны, – но, во-первых, этот почтамт находится на другом конце города от ее института. И есть еще один нюанс. Мы поменяли на машинах номера.

– В смысле?

– В вашем гараже, как вы знаете, есть два совершенно одинаковых черных автомобиля премиум-класса. Один ваш, а другой для вашей семьи. Ваш не успели заправить, ну, я знаю, что вы и в спокойное-то время не любите на заправках останавливаться, а тут еще эти письма. Ванька-шофер божится, что бензин был, но врет, конечно. Короче, шоферу-то я по шапке дал, но принимать решения надо было быстро, поэтому мы поменяли местами номера.

– Зачем? – Петр был не просто раздавлен, сейчас этот самый охранник своим ботинком словно бы втаптывал то, что от него осталось, в землю.

– На вашей машине номера-то сами знаете, какие, можно спокойно мимо гаишников ехать, даже превышая, ну, я и решил, какая разница, какая машина. Получается, вы поехали на их машине, а они – на вашей.

– Ты что несешь?! – Петр заорал так, что у него изо рта полетели фонтаном слюни. – Ты хочешь сказать, что кто-то из моих детей хотел меня убить, подложил в машину бомбу, – его колотило, но он продолжал: – мечтая, чтоб меня разорвало на маленькие кусочки, но в судьбу вмешался Ванька-шофер со своей недисциплинированностью и ты с подменой номеров, и этот кто-то из моих детей, желавший мне смерти, взорвался сам?!

– Я не утверждаю, но по камерам хорошо видно, что к вашей машине, кроме Ваньки-шофера, никто не подходил, – сказал охранник.

– Так чего ты мне тогда голову дуришь? Значит, и подложил эту бомбу водитель. – Петр вновь опустился в свое кресло.

– Так-то оно так, его полиция-то и задержала. Но ведь не логично получается, он-то знал о том, что я номера перекрутил, зачем ему вашу семью убивать, если это он угрожал вам? Да и к машине мог подойти любой, кто живет в доме, когда она в гараже стояла, там-то камер нет, в доме вы запретили их ставить.

– Ты мне лучше скажи, где была охрана, когда все произошло? – спросил Петр, чувствуя какую-то странную слабость во всем теле.

– Так ехала следом, но по дороге шину спустило, – сказал начальник охраны. – Пока поменяли колесо, получилось, приехали, когда уже все догорало. Но мы позвонили, как положено, сразу Маргарите Дмитриевне, сказали остановиться, она отказалась, сказала, что они почти приехали и будут ждать нас на кладбище.

– Значит, так, – сказал Петр нервно, – собери все письма с угрозами, что получал за последнее время, и сожги. И не вздумай про них полиции сказать, да и про Снегурочку молчи, и про номера.

– Это да, – протянул начальник охраны, – но про номера не получился. Ванька-шофер знал и уже по любому в ментовке рассказал, задержали его, в КПЗ сидит.

– Хорошо, про номера говорим, но про письма и почту чтоб ни звука. Кто еще знает об этом? – спросил Петр, уже успокоившись.

– Я и Дэн с Саньком, – отчитался начальник охраны. Было видно, что, когда он все рассказал шефу, ему стало легче.

Все, больше счастливой жизни у Петра Петровича не было. Так, существование. На похоронах он заработал себе первый инсульт, после которого, впрочем, выкарабкался с минимальными потерями. После жизнь сорокалетнего мужчины превратилось просто в работу, он не думал, зачем ему столько денег, не в них была теперь цель, а в работе как в образе жизни.

Настойчивую мысль покончить жизнь самоубийством пришлось отмести, потому как он стал очень верующим человеком и после смерти хотел воссоединиться со своей семьей, а самоубийство – это всегда Ад. Начальник охраны, Дэн и Санек были уволены с хорошим выходным пособием, чтоб не маячили как напоминание, но оно все равно приходило. Память нет-нет да выковыривала из своих подвалов один и тот же вопрос: кто? Кто его предал? Снегурочка? Или она была просто инструментом в чужих руках? Ведь его самая красивая, самая любимая девочка не могла с ним так поступить. Может быть Буратино, отомстил ему за свою испорченную внешность, да что там, за испорченную карьеру артиста, о которой он мечтал, а Снегурочка лишь относила письма, не зная, что в них. Воевода, Царица? Или все вместе?

Было еще одно обстоятельство – про Брома знала только семья.

Но подумать основательно об этом Петр Петрович боялся, ведь как только он начинал это делать, приходили здравые мысли. О том, что Снегурочка не могла не знать о содержании писем, что если это так, то, скорее всего, знали и Царица, и Воевода, а может быть, даже и маленький Робин Гуд, и от этого Петр начинал сходить с ума. Как так? За что? Почему? Ведь он все для них делал. Ведь Петр всю жизнь положил на этих детей, стараясь сделать их счастливыми. Ведь он спас их и всегда руководствовался благими намерениями, исключительно благими, которые привели его в свой, личный Ад.

Видимо, эти самые благие намерения просто не знают другой дороги.