1969 год

Вот уже два месяца я жила в Москве. Ну, как жила. Скорее, обитала, ведь у меня не было ни прописки, ни паспорта. Все мои документы остались в Касимове. В то утро, когда я выскользнула из дома, чтобы для всех утонуть в Оке, я не брала с собой документы. Человек, который идет топиться, не думает о паспорте. А мне было очень важно, чтобы все считали, что я утонула.

Все в то холодное утро произошло именно так, как я и спланировала. Зайдя в воду в нужном месте, я проплыла до середины реки, туда, где скрывался опасный водоворот, утаскивающий в глубокий омут. В этом месте я стащила и отпустила кофту, которую понесло течением прочь от этого места. Я знала, что где-нибудь она обязательно зацепится за какую-нибудь корягу. Там меня и будут искать водолазы, но не найдут, и все решат, что мое тело унесло течением.

Для всех, в первую очередь для мужа и свекрови, я умру. Утону. Покончу с собой, как и написала в оставленной на столе предсмертной записке. Наверное, было бы честнее сказать Николаю правду. Так, мол, и так, прости, я полюбила другого и не мыслю своей жизни без него. Вот только ничего хорошего мне эта правда не принесла бы.

Муж просто избил бы меня смертным боем, как делал уже не раз, когда ему казалось, что я в чем-то не права. Да и свекровь, та самая, что работала в управлении образования и постоянно агитировала с трибун за все хорошее, доброе и светлое, частенько просила своего сына поучить меня уму-разуму, считая, что я недостаточно покорна.

– Строптива ты, Нюрка, – постоянно выговаривала она мне. – Не в меру строптива. Но ничего, Коленька мой дурь-то всю из тебя выбьет. Станешь баба как баба. Нас мужья учили и тебя научит.

Заступиться за меня некому. Мама Аля умерла, когда я еще училась на курсах, и никому на всем белом свете я была не нужна. Я и замуж-то вышла, спасаясь от совсем беспросветного одиночества. А за Кольку, потому что никто, кроме него, ко мне и не сватался. Касимовские парни обходили меня стороной, чужая я для них была, непонятная, опасная. Может, тоже нутром чувствовали они врожденную мою строптивость, из-за которой и не хотели связываться.

А Колька, Николай Иванович Кольцов, хотел. С полгода он меня обхаживал, пока наконец просто не сграбастал в охапку и не притащил в собственный дом, заявив матери, что я теперь буду тут жить. Екатерина Антоновна не обрадовалась, но перечить сыну не стала. Свадьбу мы сыграли, конечно, как положено, хотя я бы осталась в их доме и без всякой свадьбы. Не потому, что я Кольку любила, а потому, что мне было все равно.

За двадцать два года, которые я прожила на свете, я никогда никого не любила. Сердце мое оставалось холодным, пульс не учащался даже тогда, когда Колька принимался меня целовать. Мне не было противно, неприятно или больно. Просто никак, и я по ночам терпеливо позволяла мужу вытворять с моим послушным податливым телом все, что он считал нужным, не отзываясь и не реагируя на то, что между нами происходило.

– Ледышка ты, Нюрка, – как-то в сердцах сказал муж, перекатываясь на спину и тяжело дыша. – Такое чувство, что в кровати со мной не баба лежит, а портновский манекен.

Я ничего не ответила, лишь пожала плечами, поворачиваясь к мужу спиной. В тот день он впервые меня избил, а потом повторял это все чаще и чаще, вымещая на мне всю свою злобу, которая разъедала его изнутри только от того, что чуял он мою нелюбовь. Я постоянно ощущала какую-то свою отдельность, причем не только от мужа и его матери, но и от всех остальных людей вокруг, от Касимова, в котором выросла.

Где-то внутри меня жило знание, что вся моя судьба связана совсем с другим местом, другим городом, другим человеком, и я просто терпеливо ждала, пока он возникнет на моем пути. Возникнет и увезет меня отсюда. И я даже не удивилась, когда увидела его в первый раз. Увидела и сразу узнала, хотя он никогда не являлся мне во снах. И гадать я на него никогда не гадала.

Я встретила его на нашей улице, когда возвращалась с работы. Плелась нога за ногу, зная, что ничего хорошего меня дома не ждет, только постылый быт.

– Привет, Нюрка.

Я повернулась на голос окликнувшего меня Васьки Савельева, он учился в одном классе с Женькой, сыном мамы Али, и частенько бывал у нас дома. После школы Женька поступил в мореходку, а Васька уехал в Москву учиться на врача и к родителям приезжал редко. И вот, получается, приехал.

– Привет, Вася, – вежливо поздоровалась я. – Ты чего, родителей навестить?

– Да. Майские праздники же. Вот и решил в Касимов рвануть. Друга с собой прихватил. Познакомься, это Лёня.

Я подняла глаза на стоящего рядом молодого человека, невысокого и такого худенького, что я даже не сразу его заметила. Зато теперь не могла отвести от него взгляда. Он тоже, не отрываясь, смотрел на меня, словно пытался запечатлеть в памяти мой образ, весь, с головы до ног.

– Давайте я покажу вам Касимов, – услышала я свой собственный голос и удивилась, потому что дома меня ждала лохань с замоченным бельем.

Если не прополощу в ледяной воде реки до возвращения Екатерины Антоновны с работы, быть мне опять битой.

– С удовольствием, – ответил он, и мы пошли куда-то, не разбирая дороги, даже не слыша, что Васька что-то кричит нам вслед.

Мы пробродили по городку до позднего вечера, разговаривая обо всем на свете, и так и не могли наговориться. Лёня, как и Васька, был молодым врачом, год назад получившим диплом и собирающимся поступать в аспирантуру. Работал он с третьего курса, оставшись по распределению в той же клинике, куда пришел еще студентом. Перед ним, внуком академика, сыном профессора, расстилалась широкая проторенная дорога, на которой мне, замужней девчонке из маленького городка, явно не было места. Но тогда я не просто этого не понимала, я об этом не думала.

Более того, я даже не вслушивалась особо в смысл того, что говорил этот невысокий, тонкокостный до хрупкости молодой человек с темными беспокойными глазами, впитывая только тембр его голоса, звучавший для меня мелодичнее любой музыки.

По улице, вымощенной старыми стертыми булыжниками и петляющей по городу, словно нарочно запутывая следы, мы спустились с холма, оказались в низине, потом снова резко поднялись вверх, практически к небу, и так незаметно дошли до яблоневого сада на окраине города. Сад был старый, неухоженный, голые ветви деревьев, еще лишенных листвы, сплетались, создавая малопроходимые заросли, которые и стали для нас укрытием.

Там, под яблонями, на голой земле, на которую Лёня торопливо постелил свой плащ, между нами произошло то, что, казалось, было предначертано где-то свыше. По крайней мере, я с того самого момента, как подняла на него глаза, знала, что все будет именно так, а не иначе. Тело мое горело. До последней складочки, до последнего лоскутка кожи. Во мне гудел ровный мощный огонь, который согревал, но не опалял. И это пламя, я знала, не могло погасить ничто и никогда.

– Ты – чудо, – сказал Лёня, когда мы оба сначала превратились в пепел, а потом воскресли из него, снова обретя свои тела и способность разговаривать. – А я ведь мог жизнь прожить, не зная, что ты есть на свете.

Я покачала головой:

– Нет, не мог. Я, например, знала, что мы обязательно встретимся.

– Откуда?

– Знала, и все. Просто не понимала когда. Пойдем, я тебе что-то покажу.

Мы поднялись на ноги, и Лёня поднял свой измятый и испачканный землей плащ. Я в нетерпении потянула его за руку, на поле, виднеющееся за яблоневым садом. Туда, где виднелись развалины старинного мавзолея.

– Что это? – Лёня подошел поближе, с интересом рассматривая арабскую вязь.

– Текие. Мавзолей Афган-Мухаммеда. Был такой хивинский царевич, живший при московском дворе. Его жену звали Алтын Ханым, она очень его любила, и когда он умер, заказала ему такое надгробие. Оно выполнено рязанскими мастерами, так что украшено русскими узорами, хотя и построено по мусульманским канонам. Тут когда-то было татарское кладбище, на котором хоронили потомков Чингисхана. А Алтын Ханым была дочерью хорезмского хана. Ее тоже тут похоронили, когда она умерла через три года после смерти супруга. Не смогла без него жить. Давай поклянемся здесь, что тоже не сможем жить друг без друга.

– А я и правда не знаю, как теперь смогу без тебя жить, – покачал головой Лёня. – Но мы с Васькой завтра уезжаем.

Я совершенно не расстроилась, услышав эти слова. Его отъезд не имел никакого значения.

– Я приеду к тебе. – Я улыбнулась и поцеловала Лёню так крепко, как только могла. – Приеду к тебе в Москву. Ты мне оставь свой адрес, и я тебя найду. Вот только все здесь решу.

Домой я вернулась глубокой ночью, спрятав под стельку в растоптанном ботинке бумажку с заветным адресом. Разумеется, Колька избил меня смертным боем, но я улыбалась, чувствуя, как лопаются под его кулаками губы, чуть раньше распухшие от поцелуев. Я не сомкнула глаз до утра, думая, как лучше все обустроить. Если я скажу мужу, что уезжаю от него в Москву, он изобьет меня до полусмерти и никуда не отпустит.

Екатерина Антоновна хоть и терпеть меня не может, а не допустит развода. В ее понимании это позор, все соседи будут пальцами показывать, что ее Коленьку бросила жена. Нет, если я сбегу, то свекровь поднимет свои связи и сделает все, чтобы вернуть меня домой, да еще и устроит неприятности Лёне и его родным. Зачем всем этим академикам скандал? Я и так понимала, что Лёнина семья вряд ли будет мне рада.

Нет, все нужно провернуть так, чтобы после моего исчезновения никто меня не искал. На то, чтобы придумать план, у меня ушла неделя, на то, чтобы отшлифовать его до мелочей, еще десять дней. Я только не учла, что май в этом году выдался холодный, поэтому вода в Оке все еще была студеной, градусов пять-шесть, не больше. Пока я, стиснув зубы, плыла, оставляя позади всю свою старую жизнь, замерзла настолько, что не чувствовала ни рук, ни ног.

Все мое тело, казалось, стало невесомым. В ушах звенело, я теряла силы, задыхаясь от объявшего меня смертного холода. По плану я должна выбраться на берег недалеко от поселка Крутоярский, обсохнуть, а затем добраться до пристани в Телебукино, откуда ходил маленький теплоход до Рязани. Там я уже собиралась купить билет на электричку до Москвы.

Однако силы оставили меня гораздо раньше. В какой-то момент я решила, что сейчас действительно утону. Легла на спину, чтобы отдохнуть, распахнула глаза в бескрайнее голубое небо, в котором виделось мне лицо Лёни. Оно везде мне чудилось. Я снова перевернулась на живот и стала грести из последних сил. Я не сдамся. Я не умру. По крайней мере, до того, как снова его увижу.

На берег я выбралась, слабо понимая, где нахожусь. Вдали виднелись какие-то дома, но я понимала, что мне до них уже не дойти. Голова у меня пылала огнем, волны жара прокатывались по телу, несмотря на то, что вся я закоченела от ледяной воды. Издав протяжный стон, я потеряла сознание.

В себя я пришла на мягкой постели, укрытая чем-то очень похожим на перину. Страшно хотелось пить. Я открыла глаза и тут же зажмурила их из-за непереносимой рези, вызванной солнечным светом. Я попыталась что-то сказать, но лишь запищала, словно была не человеком, а мышью. Но мой тоненький писк все же услышали. Надо мной склонилось лицо. Очень простое и сильно озабоченное женское лицо.

– Ну, слава господу, очнулась.

Я осторожно приоткрыла глаза. Теперь смотреть было уже чуть терпимее. По крайней мере, склонившуюся надо мной женщину я видела довольно хорошо, хотя и расплывчато. Была она очень старая, с глазами не добрыми, нет, скорее, бесконечно мудрыми.

– Вы кто? – прошептала я, еле слышно.

– Баба Маша. А ты?

– А я…

Имя Нюра, готовое сорваться с моих губ, произносить было нельзя. Я понятия не имела, где нахожусь, однако смутно помнила, что не успела отплыть по холодной реке достаточно далеко, чтобы это было безопасно.

– Я Аля… Алевтина.

В глубине души я попросила прощения у мамы Али за эту ложь. Она спасла меня однажды, спасет и сейчас.

– Я где?

– В доме моем. Вот уже, почитай, третью неделю.

– Сколько?

От чудовищности этого срока я попыталась порывисто вскочить в постели, но тут же упала обратно на подушки, мягкие и белоснежные. Не может быть, чтобы я столько времени была без сознания.

– А чего ж не может, если горячка у тебя. – Баба Маша пожевала тонкими губами. – При воспалении легких так часто бывает.

– Воспаление легких? Это доктор сказал?

Меня вдруг накрыла паника, что про мой незадавшийся побег знает уже вся округа.

– А зачем мне доктор. Можно подумать, я без доктора горячку лечить не умею. Поила тебя отварами от кашля да обтирала, чтобы температуру сбить. Ты не думай, я врачевать умею, бабка моя колдунья была и меня всему научила. Ты девка молодая, здоровая, понятно, что поправишься.

– То есть никто не знает, что я тут у вас?

Баба Маша испытующе посмотрела на меня:

– А кому надо знать?

– Никому! – воскликнула я пылко. – Совсем никому. Но вы не сказали, я где?

– В Селизове. На отшибе только.

Я вздрогнула. Эта деревня была слишком близко к Касимову.

– Да не бойся ты. Никто не видел, как я тебя в дом тащила. А ходить ко мне никто не ходит. Особняком держусь. Побаиваются меня местные. Говорю же, бабка моя колдуньей была.

– Какое сегодня число?

Бабка Маша перевела взгляд на стену. Я повторила движение ее глаз и уткнулась в отрывной календарь, гласивший, что сегодня третье июня. Господи, все точно решили, что я умерла.

– Баба Маша, никто действительно не знает, что я здесь? – с тревогой спросила я.

– Никому я не говорила, – бабка снова пожевала губами. – Если уж ты, девка, такое лихое дело задумала, так я решила, что неспроста. В мое время учили язык за зубами держать. Вот я и держу.

Она помолчала немного, потом выговорила, словно нехотя:

– На реке утопленницу искали. Из Касимова. Не нашли.

– Давно искали? – Голос мой против воли дрогнул.

– Да, почитай, с вечера того же дня, как я тебя на берегу нашла. Несколько дней искали. На моторке ездили. Водолазы ныряли, не у нас тут, нет. Пару дней уже не ищут. Перестали.

– Хорошо. – Я отвернулась к окну.

У бабы Маши я провела весь июнь. Перенесенная пневмония отдавалась в теле ужасной слабостью. Я долго могла дойти лишь до туалета в сенях, и то потом отдыхала, восстанавливая дыхание и прогоняя обморочный пот. О том, чтобы в таком состоянии ехать в Москву, не могло быть и речи. О том, чтобы возвратиться домой, тем более.

Баба Маша меня не гнала. Конечно, она уже давно поняла, что я никакая не Аля, а та самая Нюрка, которую в Касимове считают утонувшей. В душу она мне не лезла. Лишь однажды спросила, бил ли меня муж. Кивнула, когда я ей это подтвердила.

– Мой меня смертным боем мутузил. Через всю горницу я у него летала. Однажды голову он мне проломил, думала, что умру. Но выжила. Он охолонул тогда малость. Испугался, что посадят. Но я по глазам его видела, что ненадолго эта тишина. Так что пользовалась покоем, пока возможно было. Силу возвращала, а когда окрепла, отравила его.

– Как отравили? – опешила я.

– Да известно как. Дурман-травой. Я же говорю, бабка моя колдуньей была и знахаркой, научила меня травы собирать и смешивать. Вот я и смешала. Все-то думали, что он допился до смерти. Косились на меня, конечно, не без этого. Но наверняка не знали. И я с тех пор уж полвека спокойно живу одна. Сама себе хозяйка. Так что тебя, девка, судить не буду. Ты сделала, что решила. Значит, так и надо.

Назавтра после этого разговора я покинула тети-Машин дом. В том, чтобы делить кров с убийцей, было что-то жуткое. Из Селизова я на перекладных добралась-таки до Рязани. Тетя Маша не взяла с меня ни копейки, даже еще пятерку дала на дорогу. Двадцать шестого июня 1969 года я сошла с электрички на Казанском вокзале.

В Москве я до этого была лишь однажды. Мама Аля привозила меня, когда я окончила школу. Робости я не испытывала, ведь у меня цель. Этой целью был наизусть заученный адрес, записанный на клочке бумаги, который я до сих пор хранила. Химический карандаш, которым он был записан, сильно пострадал от речной воды, но я все равно не могла выкинуть Лёнину записку, покрытую синими разводами.

Я была все в той же юбке и блузке, в которых вышла из дома почти полтора месяца назад. Кофту свою я утопила, сапоги оставила на берегу. Туфли, разношенные, немодные, но все-таки целые, мне дала баба Маша. Июнь был теплым, так что я не мерзла. Мне даже в голову не приходило, в каком виде я окажусь на пороге Лёниной квартиры. Просто для меня это не имело никакого значения.

Я добралась до нужного мне адреса, то и дело спрашивая дорогу у прохожих, поднялась на этаж, где располагалась Лёнина квартира, нажала на кнопку звонка и замерла в ожидании, услышав рассыпчатую трель. Через время, показавшееся мне вечностью, дверь распахнулась, и я увидела Лёню.

Он был именно таким, каким запомнился мне в ту нашу единственную, такую короткую встречу. При виде меня он отступил на шаг, охнул, рванул вперед, подхватил меня на руки.

– Ты приехала? Боже мой, ты действительно приехала.

– Я же обещала, – счастливо засмеялась я. – Лёня, любимый, дорогой, я же сказала тебе, что решу все дела и обязательно приеду. И вот я здесь.

– Проходи, что же ты стоишь на пороге. Господи, ты же чудом меня застала, я должен был ехать за город, на дачу. Меня там родители ждут.

– Родители? Ты должен уехать?

Я расстроилась так сильно, что чуть не заплакала.

– Нет-нет, любовь моя. Разумеется, я никуда не поеду. Я сейчас позвоню и скажу, что меня вызвали к пациенту. Проходи. Ты, наверное, голодная с дороги.

Он втащил меня в квартиру и захлопнул дверь, за которой мне предстояло провести два самых счастливых месяца моей жизни. То лето 1969 года я запомнила навсегда. Каждый из шестидесяти дней, которые я провела в квартире дома в Денежном переулке, отпечатался в моей памяти в мельчайших подробностях.

Мы с Лёней жили там вдвоем. Нам никто не мешал. Родители его лето проводили на даче. Лёня ездил туда периодически, без меня. Признаться, меня удивляло, что он не торопится представить меня родным, но я понимала, отчего он так поступает. Ведь юридически меня не существовало.

Я считалась погибшей, утонувшей, у меня нет документов, и мысль о том, что их как-то придется восстанавливать, вызывала у меня физическую дрожь. Правда, особо я об этом не думала. Все мои мысли занимал Лёня с нашей счастливой жизнью, которую мы вели вдвоем.

Как я и думала, он купил мне кое-что из одежды, так что, когда мы вместе выбирались в кино, в театр и даже в рестораны, выглядела я не хуже других. А еще подарил кольцо. Старинное, очень дорогое, с огромным изумрудом. Сказал, что оно когда-то принадлежало его бабушке по отцовской линии, и перед смертью она отдала ее внуку для той женщины, которую он по-настоящему полюбит.

Мне нравилось сидеть дома, готовить еду, ждать этого лучшего в мире мужчину с работы, а после ужина забираться в постель, откуда мы практически не вылезали. То безумие, которое случилось между нами в яблоневом саду, повторялось снова и снова. Пламя, бушующее в моей крови, длилось и длилось, и каждый раз я по-прежнему сгорала в нем без остатка, чтобы вскоре возродиться снова.

Тот день, в который все кончилось, я тоже запомнила навсегда в мельчайших подробностях. На календаре было двадцать пятое августа.

– Малыш, когда ты планируешь возвращаться домой? – спросил меня Лёня, когда мы пили утром кофе.

Я раньше никогда не пила кофе, а он приучил меня к этому напитку, который варил собственноручно в маленькой турке на плите, сопровождая процесс какими-то бесконечными рассказами про все, что связано с кофе.

– Куда? – Я даже не поняла, что он имеет в виду.

Не было у меня никакого другого дома, кроме того, в котором я сейчас находилась.

– В Касимов. Просто у меня родители в субботу переезжают с дачи обратно в город. Вольная жизнь кончилась.

– Как это кончилась? – Слова с трудом выходили из гортани, которую как будто парализовало. – Лёня, ты хочешь сказать, что мы больше не сможем тут жить?

– Ну конечно не сможем, – пришла его пора удивляться. – Малыш, ты же не думала, что мы можем обосноваться тут навсегда. Это квартира моих родителей, они живут тут, и дед тоже, так что мне никогда бы не позволили привести сюда женщину.

– И где мы будем жить? – в отчаянии спросила я. – Может быть, мы снимем квартиру? Или комнату? Я понимаю, что это дорого, но я смогу найти работу. Потом, когда восстановлю документы.

– Восстановишь документы? Ты что, потеряла паспорт? Или у тебя его украли?

Мне пришлось ему все рассказать. За время моего рассказа я старалась не смотреть на лицо моего любимого мужчины. Я подняла на него глаза, только когда закончила, и ужаснулась незнакомой черной маске, которая была на месте этого лица.

– Да-а-а-а, – протянул Лёня мрачно. – Я даже не думал, что ты настолько безбашенная. Ты хочешь сказать, что все это время твоя семья считает тебя мертвой?

Я молчала, потому что именно так и было.

– А как ты вообще собиралась жить дальше?! – закричал Лёня и тут же осекся. Никогда раньше он не повышал на меня голос. – Как ты собиралась работать, жить, в конце концов. Где? На что?

– Как где? С тобой?

– Нюта, ты понимаешь, что ты – чужая жена? Как ты можешь жить со мной?

– Так же, как жила эти два месяца. Это время тебя же не смущало, что я чужая жена.

– Нет, меня это не смущало, потому что я сам, в некотором роде, чужой муж.

– Что? – Я смотрела на него, ничего не понимая.

– Нюта. У меня есть невеста. Надежда. Мы с ней знакомы с детства. Выросли вместе. Она тоже врач. У нас свадьба назначена на середину октября.

Слова доносились до меня как сквозь вату. Свадьба? В середине октября? Надежда? Ах да, надежда. Она все еще не покидала меня. Я цеплялась за то, что все услышанное лишь недоразумение, которое сейчас развеется.

– Почему ты мне сразу не сказал?

– Я про все на свете забыл, когда тебя увидел. Надя на лето уехала со своими родителями в Крым. Она всю зиму болела, и ей прописали морской воздух. Она возвращается в воскресенье. Назавтра после того, как родители приедут с дачи. Нюта, ну, ты ведь не могла думать, что все может быть так просто. Уехала из Касимова, приехала ко мне, и мы сразу поженимся.

Я не могла ему сказать, что именно так и думала. Точнее, детали нашей будущей жизни, разумеется, счастливой, были скрыты от меня за какой-то плотной завесой, словно они вообще не имели значения.

Я прошла в комнату, в которой мы жили эти два месяца, и начала медленно переодеваться в ту одежду, в которой приехала из Касимова.

– Нюта, постой. Ты не можешь уйти просто так. Куда ты собралась? Тебе есть куда идти?

Я отодвинула Лёню рукой, вышла из квартиры, спустилась по лестнице. Тяжелая дверь захлопнулась за моей спиной. Я вздрогнула, словно от удара, и медленно пошла по улице, убыстряя шаги. Вокруг меня бурлил, шумел, веселился, грустил, злился, дышал, жил большой город, до которого мне не было никакого дела.

Моя жизнь уже во второй раз за такое короткое время кончилась. В тот день Лёня меня убил.