Ноябрь 1969 года

В Москве я прожила еще три месяца. Выскочив из квартиры Лёни в тот августовский вечер, я без цели слонялась по городу, не замечая людей и не чувствуя под собой ног. Я вообще ничего не ощущала, кроме огромной всепоглощающей боли, которая выжигала мне душу.

У Лёни есть невеста. Она была с самого начала, с того майского дня, когда волшебство случилось между нами на холодной земле яблоневого сада. Если бы он сказал мне про нее, когда я пообещала к нему приехать, все сложилось бы по-другому. Но он не сказал. Он вообще ничего мне не сказал, ведь даже не приглашал приехать к нему. Я сама придумала свой безумный план и воплотила его в жизнь.

Я вспоминала холод обнимавшей меня реки и бесконечный ночной жар, вызванный последующей пневмонией. Получается, все это было зря? Хотя нет. Не зря. В моей жизни случились эти волшебные два месяца, которые мы с Лёней провели вместе, и их у меня никто и никогда уже не отнимет. Это пережитое счастье останется со мной навсегда. И пусть послевкусие от него отдает горечью. Это означает, что я впитала в себя всю его сладость до последней капли.

Я очнулась от своих дум около четырех утра. Я стояла у Москвы-реки, смотрела на воду, темную, манящую и думала, что мне делать дальше. Без денег, без документов, без вещей. Из всего, что Лёня подарил мне, у меня осталось только кольцо с изумрудом. Я носила его, не снимая, и просто не подумала, что унесла с собой такую ценную вещь. Теперь кольцо жгло мне палец. Я хотела стащить его и бросить в воду, но поняла, что не в силах расстаться с единственной вещью, которая осталась мне на память о моем счастье.

Я не могла вернуться домой, в Касимов, к мужу и свекрови, которые считали меня погибшей. Можно броситься сейчас в воду, на этот раз по-настоящему, и, признаться, я думала об этом, но так и не смогла решиться.

Вместо этого я пошла к единственному на свете родному человеку, который у меня был. К моей биологической матери. По какому-то молчаливому договору, который существовал между нами, мы не писали друг другу писем, но у меня хранился адрес ее дворницкой. Мама Аля писала ей раз в квартал, сообщая, как у меня дела. По этому адресу я дала телеграмму, когда мамы Али не стало, а потом еще одну, сообщающую, что я выхожу замуж. Ответа мне не последовало, но сейчас, бредя по ночной улице и еле передвигая ноги от усталости, я каким-то внутренним чувством знала, что мама меня впустит.

Так и произошло. Три месяца я провела на топчане в небольшой маминой комнатке. Первое время я вставала с него только для того, чтобы поесть. Потом начала выходить и помогать матери мести улицу. Она едва сводила концы с концами, и было совершенно неправильно сидеть у нее на шее, но без документов я не могла устроиться на работу. Я чувствовала себя человеком-невидимкой. Я была и в то же время меня не существовало.

Мама периодически снималась в кино. Да-да. Дворничиху с дворянским происхождением охотно брали на эпизодические роли, требующие ровной осанки и царственного взгляда. Однажды она взяла меня на съемки, и я познакомилась с реквизиторшей Антониной, отвечающей за костюмы в историческом фильме, а после неожиданно сдружилась с ней.

Антонине было под сорок, она крутила роман с военным и страстно мечтала выйти за него замуж. Я помогала ей подшивать платья, у меня вообще с детства ловко получалось управляться с иголкой, спасибо маме Але, которая отлично шила. Антонина отдала мне пальто из реквизита, старое, но теплое. У меня же не было никакой одежды, позволяющей в холода выходить из дома.

Где-то в середине ноября я пришла к ней в реквизиторскую, чтобы забрать обещанные мне ботинки, и застала свою благодетельницу светящейся от счастья. Ее военный все-таки сделал ей предложение, и в скором времени они улетали в Новосибирск, к месту его службы.

– А как же ты без кино теперь? – спросила я.

– А Миша мой сказал, что в театр меня на работу устроит. У него там друг есть, директор театра, им руководитель костюмерного цеха нужен. А знаешь что, поезжай со мной. Хочешь? Я тебя к себе на работу возьму. Общежитие тебе какое-нибудь выбьем. Все проще, чем в Москве. Хочешь?

Разумеется, я хотела. Вот только уехать без паспорта никуда не могла.

– Что ж ты до сих пор в милицию не сходила и не сказала, что паспорт потеряла. Ну, или украли его у тебя. Давно бы уже новый выписали.

– Они бы запрос сделали по месту жительства, – вздохнула я. – И выяснилось бы, что никакой паспорт я не теряла, а дома его оставила. Когда сбежала.

С Антониной мы разговаривали откровенно, потому что она была полностью в курсе моей необычной истории. С одной стороны, считала дурой, с другой – жалела, потому что обладала романтичной душой, жаждущей настоящей любви.

– Я, Тонь, домой съезжу, пожалуй. Заберу документы, заявление на развод напишу. Перед мужем и свекровью повинюсь. А потом и правда к тебе в Новосибирск приеду. Не могу я в Москве оставаться. Вот хожу по улицам и боюсь, что Лёню с его женой встречу. Я же сразу замертво упаду. А Сибирь далеко. И там можно ходить по улицам, не оглядываясь.

Мать к моему решению уехать отнеслась равнодушно, так же, впрочем, как и к моему появлению в ее дворницкой. У нее душа была выжжена, так что не было там места ни сильным эмоциям, ни простой человеческой привязанности. Конечно, в дальнейшем мы общались. Я каждый год бывала у нее в Москве, а она пару раз за девятнадцать лет прилетала в Новосибирск. Но особой близости между нами так и не случилось.

В последних числах ноября я приехала в Касимов. Сошла с поезда на перрон, показавшийся мне совсем чужим. Впрочем, так оно и было. Из родного города сбежала одна Аня, а вернулась совсем другая. Улица была уже покрыта снегом, я брела по нему, оставляя глубокие следы, с ужасом представляя, что меня сейчас ждет.

Остановил меня изумленный окрик.

– Нюрка? Это ты?

Я повернулась и увидела Ваську Савельева. Того самого, кто в мае привез в гости к родителям своего друга и однокурсника Лёню. Воспоминание опять обожгло меня, словно плетью ударило по ребрам.

– Нюрка, что ты тут делаешь? Ты вообще понимаешь, что тебя сегодня похоронили?

– Что? – не поняла я. – Как это, похоронили?

Васька пустился в объяснения, но я не очень вслушивалась в его слова, потому что все вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, в курсе он, что я была с Лёней, или нет. Он же, сбиваясь, все говорил и говорил, что по закону человека можно признать мертвым, даже если тело его не найдено, если есть неопровержимые доказательства того, что с ним произошел несчастный случай.

Мои сапоги на берегу и кофту, найденную в реке, сочли как раз таким доказательством того, что я утонула. Полгода с того дня, как я легла на воду и поплыла навстречу своему будущему, истекли неделю назад, так что муж мой выправил все документы и даже могилу мою обустроил, установив на ней скромный памятник. Он, по словам Васьки, вообще так убивался после моей гибели, что прямо сам не свой стал. Странно, так странно. При жизни лупил смертным боем, а после смерти убивался. Я-то думала, что муж быстро меня забудет, а потом женится на другой. У свекрови на примере имелась парочка невест, более подходящих ее драгоценному сыночку, чем я.

– Нюрк, ты где была-то все это время?

Нет, про Лёню он ничего не знал. Мой любимый умело скрыл меня не только от своей семьи, но и от своих друзей. Что ж, он не собирался на мне жениться и никогда мне ничего не обещал.

– А ты почему здесь? – вяло спросила я. – Ты же в Москве был.

– Меня на работу позвали. В нашу касимовскую больницу. Хирургом. В Москве-то я никто, так, на подхвате. А талантов особых или связей, чтобы в науке пробиться, у меня нет. Я не Лёнька. Ты моего друга Лёньку помнишь? Мы еще в Касимов на майские вместе приезжали.

– Помню, – согласилась я, повернулась и пошла прочь по дороге.

– Ты куда? – крикнул мне в спину Васька.

– На свою могилу.

Я действительно пришла на старое городское кладбище, где легко нашла свежую могилу со своей фотографией и выбитыми на металлической пластинке фамилией, именем и отчеством. «Кольцова Анна Михайловна», гласила табличка. Я плюхнулась на землю, не чувствуя холода. Могильного холода, в прямом смысле слова. Когда-то я была Аней Финист, потом стала Аней Христенко, потому что тетя Аля дала мне свою фамилию, потом вышла замуж за Кольку и стала Анной Кольцовой. Теперь и эта моя история подошла к концу.

Аню Кольцову сегодня похоронили, а паспорт ее уничтожен. Покойницам не нужны паспорта. И что мне теперь делать? От холода меня клонило в сон. Мелькнула трусливая мысль действительно сейчас уснуть, чтобы замерзнуть во сне. Смешно, что меня найдут мертвой на моей же могиле.

Я опять не смогла преодолеть в себе жгучую, практически животную тягу к жизни. Клацая зубами от холода, я побрела прочь с кладбища. Что ж, мне придется признаться, что я жива, и выправить себе новые документы. Уже стемнело, в ноябре рано темнеет. Фонарь у нашего дома опять не горел. С ним постоянно что-то случалось, а у Николая все не доходили руки его починить. Выходит, за полгода так и не собрался.

Решимость почти покинула меня. Уже поднявшись на крыльцо, я чуть не развернулась, чтобы бежать на вокзал и вернуться обратно в Москву. Но так замерзла, что, пожалуй, не дошла бы до вокзала. Собрав в кулак остатки воли, я постучала этим кулаком в дверь.

Долгие годы после я представляла себе картину, представшую перед глазами открывшего дверь Коли. В темноте ноябрьского вечера на пороге стоял стучащий зубами призрак его похороненной сегодня жены с выбившимися из-под платка лохмами и замерзшими на лице слезами. Вся моя одежда была в комьях кладбищенской грязи, вперемешку со снегом.

Немудрено, что Колька принял меня за восставшего из могилы мертвеца. Как выяснилось потом, на вскрытии, у него было больное сердце. Болезнь, которую он ото всех скрывал, считая, что мужчине негоже жаловаться, обострилась после того, как я «утонула», и мое эффектное появление стало последней каплей.

Мой муж скончался на месте от обширного инфаркта. Его похоронили через несколько дней в «моей» могиле, установив тот же памятник. Лишь табличку поменяли. «Кольцов Николай Иванович» теперь было написано на ней. Через месяц поезд увез меня в Москву с новым паспортом и кое-какими вещами.

Две недели из этого месяца я пролежала в больнице, куда попала с сильнейшим воспалением по женской части. Несколько часов, проведенных на холодной земле, не прошли даром. Выписывая меня, Васька Савельев, отводя глаза, сказал, что у меня никогда не будет детей. Я восприняла это известие равнодушно. Мне не нужны дети, если их отцом не мог стать Леонид Лурье.

Еще две недели, пока готовились документы, я провела у Савельевых. Свекровь, враз постаревшая на двадцать лет, не желала меня ни видеть, ни слышать. Я ее понимала. Ни Ваське, ни милиции я так и не призналась, почему сбежала из дома таким странным способом. Не хотела, чтобы у Лёни были какие-то неприятности, которые неминуемо возникли бы в случае расспросов. Моя мать подтвердила, что все это время я прожила у нее. А, мол, почему да отчего дочь приехала, то ей неведомо.

Что ж, паспорт мне сделали новый, в списке живых восстановили, а ничего другого мне не требовалось. Антонина уже вышла замуж и ждала меня в Новосибирске, куда я и улетела, не пробыв в Москве даже суток. Нечего мне было делать в этом городе. Глядя в иллюминатор самолета, как затягивают землю холодные слоистые облака, я размышляла не о том, как сложится моя новая жизнь, и даже не о Лёне, о котором до этого думала практически постоянно.

Все мои мысли сводились к тому, что в тот момент, когда я встала со своей могилы и двинулась к мужниному дому, я стала убийцей.