Глава 21

Последующие дни проходили, как во сне. Приходили Лист и Уля, нас вызывали в крепость для дачи показаний, началась подготовка к похоронам. Я чувствовала себя заводной куклой, бесчувственной, холодной, равнодушной. Не было ни усталости, ни голода, ни слез. Ни одного чувства, только щемящая пустота, как в тот день, когда я поняла, что отец не вернется из крепости и жить дальше мне предстоит одной. Но теперь я была не одна и ответственность за близких придавала мне сил, не давая раскиснуть окончательно. Наверное, многим со стороны казалось, что мне все равно. Да, я часто казалась равнодушной к обидам, насмешкам, издевкам... теперь вот к потере. Я научилась прятать боль от других и главное, от себя, не позволяя ей пить из меня силы, не давая подточить ту выдержку, что я выпестовала в себе годами. И я держалась. Изо всех сил, ради близких. Моя гиперответственность стала той соломинкой, что не дала скатиться до банальной истерики и, опустив руки, рыдать в подушку дни напролет. А еще друзья и их забота. Уля не отходила от меня ни на секунду, Лист торчал в лавке, взяв на себя изготовление заказов. Дорхе? Он часто заходил, помогал по делам, провожал в крепость.

Держаться получалось, но вот по ночам боль от пережитой потери, воспоминания о прошлых бедах вырывались наружу, выматывая всю душу. Нахлынули воспоминания о прошлом. Снились серые стены тюрьмы, бледный отец, холодный взгляд стражи. Я почти не спала, с криками вскакивая в постели и до утра разглядывая меняющее цвет небо. Днем было легче, я носилась по лавке, как заведенная, таскала с рынка продукты, наводила чистоту, делала все, чтобы не погружаться в жуткие воспоминания своего прошлого и панику, что призраком маячила за спиной. Вся моя внутренняя сила была направлена на одно — держать себя в руках и не дать расклеиться остальным. Новая потеря странным образом переплелась с потерей прошлой, снова накатывали волны паники, тряслись руки, появился безотчетный страх перед будущим. Кошмары изматывали, силы медленно таяли, боль лишала желания есть, пить, спать.

И вот, стоя на погосте и вслушиваясь в заунывное бормотание волхва, я все же дала слабину, выпуская страхи и боль наружу. Я позволила себе поплакать. Глядя, как земля навсегда разделяет меня с мастером, я думала о том, что с отцом я даже так не простилась. Я теряла снова, и пускай мастер не был мне отцом и я уже давно не ребенок, больно было так же. Он заставил поверить, что плохое больше не случится, он помог вернуться к той жизни, о которой я почти забыла, он дал мне возможность снова жить и радоваться, а не выживать. А слезы медленно стекали по щекам, пропитывая ворот траурного платья. И если бы не сжимающая мою руку Уля и не стоящий рядом Лист, я бы точно разрыдалась в голос. Все же поддержка друзей придавала сил.

Я растерянно взглянула на ясное синее небо. Мир жил дальше. Вот так просто, кто-то уже никогда не взглянет на эту красоту, а мир живет дальше. Сколько трагедий, сколько бед, сколько несчастий, но мир продолжает жить, меняться и ему все равно. Вот и сейчас пели птицы, светило солнце, распускались цветы. А я видела другое. Грязную лечебницу для нищих, переполненные палаты, растерянные послушницы и я, лежащая на койке, без сил даже открыть глаза. Я ведь думала тогда, что умираю, и эта мысль радовала меня больше, чем перспектива выздоровления. Худая, с коротко остриженными волосами, похожая больше на мальчика, чем на семнадцатилетнюю девушку, я мечтала о смерти, как о спасении. Ведь в случае выздоровления меня снова ждали стены приюта, а это значило — опять унижения и муштра, карцер и порка даже за намек на непослушание. И видит небо, я молила богов о смерти. А потом надо мной склонилось лицо старика с добрыми глазами, он улыбнулся мне, прохладная ладонь легла мне на лоб. Мастер тогда на древнем языке сказал, что у меня пневмония, лекарь на том же языке утверждал, что последствия истощения.

Они вдвоем возмущались насчет жутких условий содержания детей в приюте и невозможности повлиять на храмовников со стороны ковена. А я... А я, еле ворочая языком, на том же древнем выдала: "Судя по самочувствию — оба диагноза верны. Но лечат меня неверно. Дозы рассчитаны неправильно". Лекарь растерянно уставился на меня, растрепанную и грязную, а мастер... Мастер молча присел рядом и стал расспрашивать. Стыдно было признаться, кто я, чья дочь, как попала сюда и в приют, но мастеру было сознаться неимоверно легко, словно я знала его много-много лет. После моего выздоровления мастер добился разрешения забрать меня с собой в качестве ученицы.

Директор приюта долго артачился, стараясь оттянуть расставание со своей любимой "девочкой для битья", но все же орден алхимиков смог настоять на том, чтобы дочь их собрата (пускай и преступника) воспитывалась среди ей подобных. Так я и приехала в Нуир, худая, измотанная, настороженная, как вынутый из норы зверек. Я долго отвыкала прятать сухари под подушкой, ощетинивалась на каждое резкое движение и почти каждую ночь мучилась от кошмаров. Но время шло, и я стала смелее, решительнее и сильнее, я снова смогла жить, как живут люди, а не маленькие затравленные зверята, которыми мы были в приюте. Мастер Болот стал моим персональным волшебником. И вот его больше нет. Нет моего доброго волшебника с огромным сердцем и ясными детскими глазами...

Люди молча слушали голос волхва, склонив головы. Всхлипывала стоящая рядом Ольха, ее как могли утешали муж и сын. Каратай угрюмо смотрел на растущий над могилкой холмик, прощаясь с другом. С виду ворон был таким же безучастным к горю, как и я, только судорожно сжимавшиеся коготки царапали мне плечо, выдавая душевную боль некроманта. Дорхе, не мигая, следил за мной, стоя в толпе напротив, рядом с Бусом. Дракон и Бус направились к могиле с огромными охапками цветов, за ними потянулись и другие, пришедшие на прощание. А я все стояла, глядя на толпу, и не находила в себе сил подойти и проститься.

— Даня, — Уля осторожно потянула меня за рукав и подсунула в руки букет с траурной лентой. — Пошли.

- Ты нормально? - заволновался Лист, разглядывая мое лицо. - Голова не кружится?

Я отрицательно мотнула головой, отчего голова и вправду закружилась, так что за руку, предложенную Севой, я охотно ухватилась. Домой мы шли молча, я изо всех сил прижималась к Ольхе, Хмель и Вяз шагали следом, Каратай молча сидел у меня на плече. Был поминальный обед и тосты в память о мастере Болоте, были нескончаемые гости, приносящие соболезнования. Я разносила закуски, накрывала стол, убирала со стола, руки тряслись, голова шла кругом, тело медленно теряло силы, но я игнорировала эти тревожные сигналы.

- Данна, - Дорхе едва слышно подошел ко мне, когда я в очередной раз рванула из кухни с подносом. - Как вы?

Я устало подняла на него взгляд, от появления дракона на душе стало легче и боль, сжимавшая сердце, немного отпустила.

- Соответственно ситуации, - вздохнула я.

Дракон все так же внимательно меня разглядывал и, судя по выражению его лица, вид у меня был паршивый. - Вам нужно отдохнуть, - сурово выдохнул Дорхе. - Там гости, мне некогда отдыхать, - устало отозвалась я, уворачиваясь от дракона, пытавшегося взять мой поднос. - Данна, там Ульяна, Ольха, Лист, - дракон был непреклонен, отнимая у меня ношу. - Посидите немного.

Как в подтверждение его слов, на пороге кухни появились Уля с Листиком, которым дракон и сунул в руки поднос. Я устало привалилась спиной к стене, чувствуя жуткую усталость и даже не имея сил сесть на стул. Дорхе прикрыл двери и принялся звенеть посудой, роясь на полках шкафов.

- Сядь, тебе нужно хотя бы чаю выпить, - не поворачиваясь ко мне, приказал дракон. - Ты сегодня хоть ела?

Даже спорить сил не было, как и сил добраться до стула, устало глянула на посадочное место, попыталась сесть, но увы, тело слушаться отказалось. Дышать стало тяжело, грудь сжало, ноги подкосились. Уплывая из реального мира, я еще успела расслышать звон выроненной драконом чашки, грохот мебели, сдавленное ругательство. Потом накатила тьма.

***

- Учащаяся Жваго, вы себе что думаете? - раздалось надо мной.

Чьи-то пальцы скользнули по щеке, убрали волосы с лица. Реальность медленно возвращалась вместе со щемящей болью в груди. Я нехотя открыла глаза и встретилась взглядом с Дорхе. Дракон испуганно разглядывал меня, бледный, растерянный. Были мы не на кухне, а в моей комнате. Я лежала на постели, дракон нависал надо мной.

- Ты себя в зеркало видела? - фиолетовые глаза принялись меня разглядывать. Я оторопело уставилась на дракона, пытаясь уловить суть вопроса. - Правильно, не смотри, опять разревешься, - рыкнул змей. - Я что, в обморок упала? - слабым голосом выдала я. - Угу, - дракон скривился и зло продолжил. - В голодный. Ты когда в последний раз ела? - Не помню... Не хотелось.

Дорхе прошелся по комнате, схватил стул и, устроив его напротив моей кровати, с решительным видом оседлал. Вся поза дракона красноречиво давала понять, что уходить он не собирается.

- Надо, - заявил дракон. - Думаешь, старику легче станет, если тебя рядом на погосте зароют?

- Да что вы ко мне пристали? - застонала я. - Я уже взрослая. Хочу ем, хочу не ем!

- Ну да, взрослая, - дракон недовольно поморщился. - Кто себя неделю голодом морил? Ты же вон, с ног валишься.

- А вам что с того? - я устало села на постели. - Ем я, не ем, свалюсь, не свалюсь.

- И вправду, что мне с того... - и взгляд такой едкий стал, недобрый. - А давай так, - дракон заговорщицки мне подмигнул, - я отстаю, а ты поешь.

Устало подняла глаза на дракона. И зачем я ему? Жалко? Наверное, жалко, они с мастером неплохо ладили... И мы с драконом теперь друзья. - А гости? - Разошлись твои гости, горе, - вздохнул дракон. - Когда ты в кухне растянуться вознамерилась, так и засобирались по домам. Поешь?

Я устало откинулась на подушки и застонала. И куда же мне деваться от этого гада?

- Суп! - пафосно объявил дракон, игнорируя мой гневный взгляд.

На пороге возникла Ольха с плошкой горячего бульона. Судя по скорости доставки, стояла под дверью.

- Там есть нечего, - хмыкнул Дорхе, принимая у Ольхи плошку. - Открывай рот.

- Я сама, - отозвалась я.

- У тебя руки трясутся, сейчас будешь не только опухшая, но и ошпаренная. - Зачем вам это нужно? - устало простонала я. - На ноги тебя поставить хочу, - дракон пересел на край кровати. - Думаю, город опустеет без такого персонажа, как ты.

Я открыла рот, чтобы ответить на данное заявление, но мне не дали, запихнув в рот ложку.

- Умница, - Дорхе с улыбкой наблюдал за моими глотательными движениями. -Малыш, я тебе клянусь, что найду эту тварь.

Я растерянно подняла взгляд на дракона. Он, не мигая, смотрел на меня. Лицо злое,напряженное.

- Из-под земли достану и живьем в нее же и зарою, - процедил он сквозь зубы. -Небом клянусь.

Я потрясенно кивнула. Снова захотелось плакать и ком к горлу подступил. Сдержалась. Не буду реветь и все. Хватит.

- Умница, - дракон улыбнулся в ответ и кивнул на плошку. - Стынет.

Я покорно открыла рот, потрясенная его поведением. И получила новую порцию супа.

- Я, конечно, понимаю, что ты сильная, и все такое... - Дорхе задумчиво набирал суп в ложку. - Но так тоже нельзя. Все в себе держать. Иногда нужно и пореветь.

- Не могу, - тихо выдавила я. - Начну реветь и не остановлюсь. А другим тоже тяжело. Ольха вон, как призрак бродит, Хмель с Вязом подавленные, Каратай вообще из кабинета не выходит. Вон, даже на вас не ворчит.

- Ты говори и ешь. Я Ольхе тебя в чувство привести обещал, - Дорхе снова поднес ложку к моим губам. - Зачем вам эта морока? - От скуки, заняться больше нечем, - Дорхе безразлично дернул плечом. - Так что считай, что я это из эгоизма делаю. - Спасибо, - я даже смогла слабо улыбнуться. - За что? - Дорхе в ответ тоже улыбнулся. - За эгоизм, - созналась я, принимая порцию супа. - Да. Тебе бы это качество тоже развить не мешало бы, - Дорхе как-то странно на меня глянул. - Ты слишком много на себя взваливаешь, Данна. - Я по-другому не умею, - я смущенно отвернулась к окну. - Мне так легче... спокойнее. - Все под контролем держать нельзя, - отставляя тарелку, вздохнул Дорхе.

Я неопределенно пожала плечами, все так же глядя в окно, где уже серело небо, предвещая наступление вечера. Да, я такая, мне страшно, когда я не контролирую ситуацию, мне сложно пускать все на самотек. Я не умею быть слабой, ветреной, равнодушной. Хотя именно такой я и кажусь людям со стороны. Мало кто видит, что моя веселость только маска. А Дорхе, похоже, видит. И мне порою хочется стать такой, как этот созданный мною фантом. И я была такой когда-то, в той, прошлой жизни. Сейчас, сидя с драконом в пустой комнате, мне хотелось разрыдаться. Выплакать боль, рассказать о своих переживаниях и чувствах, выговориться. Но язык словно к небу прирос, а невыплаканные слезы жгли грудь, мешая сделать вдох.

Увы, но доверять я разучилась. Жду удара, готовлюсь к подлости. Даже от самых близких. Боюсь быть откровенной. Мне этого отчаянно хочется, хочется излить кому-то свою боль и отчаяние... и страшно. Страшно, что это никому не нужно, у всех свои дела и беды. Только вызову раздражение и насмешки. В моей жизни был человек, которому я абсолютно доверяла, но он ушел, а после его смерти у меня так и не вышло расслабиться и довериться кому-то снова. Как будто мир из сказочного и дружелюбного стал враждебным и жестоким. Моя паранойя, зародившаяся после казни отца, ослабела, конечно, но не исчезла. Ее приступы время от времени случаются со мной. Ранее, после ареста отца, я вздрагивала от любого шороха, боялась каждого прохожего. До дрожи боялась сболтнуть лишнего на допросах. Я ничего не знала, но боялась выдать отца хотя бы случайно.

Я знаю, что у него была тайна. Он что-то знал. Оттого его обвинили в измене, помешав ковену вмешаться. Дело короны, магам в него совать нос не дают. И меня не отдали в ковен, заперев в приюте, если уж я ничего не знаю, то и вскользь ничего о придворных делах не скажу. А, промыв мозги, из меня собирались сделать очередную адептку культа. Не вышло. Не сломалась, хотя ломали профессионально. Я знаю, чего добивался Фомий. Не добился. А паранойя отца сыграла мне на руку, его тайна осталась с ним, оградив меня от ее последствий. Отец ни с кем не был откровенен, зная цену дворцовой клоаке. Но даже тот, кому он верно служил, оказался недостоин доверия. Стоило плеснуть на отца обвинением, и князь отвернулся. Я с размаху ухнула в выгребную яму дворцовых интриг, но мне хватило ума не болтать. Отец учил. Оберегал от жестокости мира, но ненавязчиво отучал болтать и откровенничать с посторонними. Это меня и спасло. Те времена остались в прошлом, а моя недоверчивость все еще дает о себе знать. В моем коконе безопасно и спокойно... только одиноко. Так страшно выбраться из него, довериться кому-то, открыть душу, согреться. И страшно, что этого никто не поймет. Вот и сейчас, глядя на готового выслушать дракона, я только и нашла силы пискнуть:

- Спасибо вам. - За эгоизм? - усмехнулся дракон. - За заботу.

На миг наши взгляды встретились. Он все так же сидел на стуле, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Руки сложены на груди, вся поза расслабленная и спокойная. Только взгляд странный, недоверчивый, настороженный. Вот на тонких губах мелькнула едва уловимая усмешка. Не насмешливая и лукавая, нет. Другая, мягкая, ободряющая, я бы даже сказала - нежная.

- Отдыхайте, Жваго, - поднимаясь со стула, вздохнул дракон. - Выспитесь хорошенько. И, пожалуйста, ешьте. Я растерянно кивнула, проследив за покидающим комнату драконом. И на душе снова стало пусто и неуютно. - Мастер, чаю желаете? - послышался внизу голос Ольхи. - Буду благодарен, - отозвался Дорхе. - И не шумите, будьте любезны. Пускай Данна поспит.

Я поспешно разделась и, нырнув в постель, снова уставилась на луну, бледным призраком зависшую на еще светлом небе. Все так же разглядывая небо, я и заснула, решив все свои раздумья отложить до лучших времен.

***

Снова сон. Снова мне снилась казнь отца. И снова я вижу распростертое на плахе тело, ропот толпы. И меня душат слезы, и я хочу броситься к нему, а стражник держит, больно сжимая запястья. И меня, орущую, волокут через площадь прочь от единственного близкого человека. "Папа, папочка, родной!" - мой вопль разносится над плахой, толпа молча глядит мне вслед. И я задыхаюсь от боли и своего бессилия. Но что я могу? Вспышка, и окружение мое меняется, и вот уже вокруг серые стены подвала приюта, перекошенная рожа Фомия и его злое: "Опусти глаза, навье отродье. Я научу тебя смирению..." В его руке со свистом взвивается вверх кнут. Грубая кожа вспарывает воздух, боль и обида растекается по телу, но я не плачу. Я даже не кричу, до крови кусая губы.

Я не буду просить прощения, не дождутся. И опять чувство беспомощности и безысходность затапливает душу, лишает возможности дышать. Потом вспышка, и тело мастера Болота, распростертое на холодных мраморных плитах. И снова мой крик, боль от собственного бессилия, страх камнем давит, готовый расплющить, размазать. Рывок, и я вскакиваю, сев в постели. Кошмар. Просто кошмары, разбуженные переживаниями. А внизу слышен громкий топот и дверь распахивается, с грохотом ударяясь о стену, я от страха даже взвизгнула и прикрылась одеялом.

- Мастер, мастер, - слышно в коридоре взволнованный голос Ольхи. - Это кошмары...

На пороге замер Дорхе, шумно глотающий воздух ртом, с лихорадочно блестящими глазами, взволнованный, испуганный. - Данна? - А? - растерянно уточнила я, еще больше натягивая одеяло. - Мастер, - Ольха возникла за спиной дракона. - Что же вы так пугаетесь, Данне часто кошмары снятся. - Кошмары? - осипшим голосом переспросил дракон. - Я думал, ее убить кто-то хочет.

Меня все еще потряхивало от накатившего во сне ужаса и беспомощности. Слезы рвались наружу, но я заставила их не пролиться.

- Простите, что напугала, - шепнула я дракону. - На, попей, - Ольха протянула мне стакан с водой. - И часто ты так кричишь? - садясь на край постели, уточнил дракон.

- Бывает.

- Бывает, когда переволнуется или испугается, - пояснила Ольха.

Не стесняясь присутствия посторонних, Дорхе осторожно обнял меня за плечи. И мне так захотелось ощутить эту поддержку, тепло объятий, что я прижалась теснее, уткнувшись носом ему в грудь, и меня сильнее обняли. И затаившиеся в углах комнаты страхи медленно таяли, когда я вслушивалась в мерный стук драконьего сердца.

- А вы не ушли? - тихо шепнула я, с удивлением отметив, что в комнате остались только мы. - Ольха позвала чаю попить, засиделись. Мастера вспоминали. - Я вас напугала своими криками? Простите. - Я подозревал, что тебе тяжко пришлось, но не думал, что настолько. - Я нечасто кричу, - судорожно вздохнула я. - А тут еще Фомий приснился. - Фомий это кто? - осторожно расчесывая пальцами мои волосы, спросил Дорхе. - Настоятель приюта, - не зная, зачем изливаю ему душу, призналась я. - Он тебя бил? - Он многих бил, - пожала я плечами. - Это была его любимая забава, стегать кнутом и читать морали. - Это прошлое, Данни, - тихий шепот над головой. - Тебя больше не обидят. Клянусь.

- А вы не уйдете? - еле ворочая языком, выдохнула я.

Я сама не поняла, как начала снова дремать, пригревшись рядом с драконом. А он молчал, осторожно баюкая меня на руках. Спокойно, легко, даже грызущая душу боль затаилась, позволив сделать пару судорожных вздохов. И я проваливалась в сон, сжимая в пальцах рукав его рубашки, словно боялась отпускать. Я не хотела, чтобы он уходил. Не могла сказать, не смела просить, но и отпускать его тоже не хотела. Рядом с этим странным мужчиной мне впервые было легко, словно рядом с очень близким и родным человеком. С тем, с которым и говорить не нужно, все ясно без слов. Но это самообман... но такой сладкий, что я охотно его приняла. Пускай ненадолго, но я хочу обмануться. Реальность не упустит случая напомнить о себе.

- Спи, Данна, - тихий шепот. - Я не уйду.

Теплые пальцы погладили по щеке, убрали прядь со лба. И объятия сильные, но бережные, и спокойный стук сердца рядом, и дыхание теплое над ухом. Я засыпала, как испуганный ребенок, сжимающий в объятиях тряпичную куклу. Прижималась к дракону со всей отчаянностью брошенного под дождем щенка. Жалкая, одинокая и напуганная. Осторожный поцелуй в щеку я почувствовала, уже засыпая. Но это уже, должно быть, был сон. Да, точно сон. Ведь Дорхе сам сказал, что мы лишь друзья. Но пускай хоть во сне я буду счастлива. Пускай хоть в этом сне не будет боли и пустоты.