Глава 12

Шаора

Кап. Кап-кап…

Тишина. Темнота. Только звонкий стук капель отдаётся в ушах как звук колокола. Капппп…

Мы в пещере или где-то в другом, похожем на пещеру, таком же мрачном и тёмном месте. Впереди — безмятежная гладь большого озера. Она не столько видна, сколько ощущается. Воздух насыщен влагой, но не затхлой вонью болота, а кристально-чистым, почти морским запахом. Почти… потому что вода чёрного озера пресная.

Я не помню, чтобы касалась воды, тем более, не помню, что пила её. Я просто знаю о ней, что она такая. И в полной темноте — зажмурься изо всех сил, резко открой глаза, и ничего не изменится! — где-то вдалеке вдруг вспыхивает слабый огонёк. Он близится, надвигается бесшумно, и вот уже не просто яркий свет, но дивный цветок, изливающий в мир серебряное призрачное сияние.

Короткий вздох того, кто держит меня за руку. Это отец, я не вижу его, но знаю, что это он. Он волнуется, хотя не показывает виду, но я чувствую, что происходящее важно для него. Очень-очень важно. Так важно, что не передать словами.

Да, папа. Я тебя не подведу.

Лепестки фонаря-цветка освещают самое прекрасное женское лицо из всех, что я видела. Сердце бухает в рёбра и проваливается куда-то вниз: неужели? Неужели… мама⁈ Я не помню матери, я лишь знаю, что она — самая красивая из всех и самая лучшая из всех. Пропала без вести, очень давно, так давно, что я лица её не помню. Неужели она⁈

Нет. Уже через мгновение вижу, что ошибаюсь. Мама заговорила бы со мной на понятном языке. А до того обняла бы. Незнакомка лишь касается ладонью моей щеки — прикосновение горячее, будто пальцы её окутаны невидимым пламенем. Звучит моё имя — Шаора.

Папа повторяет его.

Женщина обвязывает мою, детскую ещё, косу тёмно-розовым шнурком.

И темнота взрывается болью.

* * *

Сажусь, резко, рывком. А-а-а, моя голова! Вредно пить. Пить вредно. Очень вредно пить человеческий этанол. Дайсоршт лучше. А-а-а-а! Не надо пить совсем!

Но остатки сна ещё крутятся в голове. Шнурок в косе… Вот он, со мной. Поблек от времени и передряг, в которых я с ним побывала. Выцвел. Федералы не посчитали нужным отобрать…

Я довольно скоро поняла, что телепаты, даже перворанговые, не боги Небесного Света. Им многое неподвластно, многое недоступно, и ошибаются они, и неверные решения принимают, а иногда в упор не видят то, что лежит у них прямо перед самым их телепатическим носом. Всё как у всех. Им хватило тогда со мной заботы, такие мелочи, как этот шнурок, были упущены… И зря.

Он был связан с отцом и той таинственной женщиной, этот шнурок, но в большей степени, конечно же, с отцом. С его рукой, его ладонью, с тем, как он держал меня на руках, когда я была совсем мала. С его голосом… как он по имени звал меня — Шаора…

Я до сих пор слышу его голос. Не ушами, сердцем.

Не вытравили полностью. Не смогли. Я всё ещё слышу его.

А это? Это ещё что такое?

Небольшой, меньше ладони, пластиковый подвес в виде копытного животного с длинной гривой. Не видела никогда такого. Что это? Смотрю, ничего не понимая. Потом беру в руки. Знакомое тепло, очень знакомое… тысяча огненных ведьм, тренажёрная это, я в тренажёрной сейчас! И я после вылета притащила сюда Ветрова. Учила его, как летать надо в слиянии. А вот потом… потом…

Что было потом?

Я не ханжа и не маленькая девочка, и мужчины в моей жизни были. Федералы, кто же ещё. Но не похоже, что с Ветровым у меня что-то происходило! Я бы почувствовала. Я ведь… Сколько я уже одна совсем, без мужчины и радостей плотской любви?

Четыре года назад вражьей ракетой разнесло по траектории моего последнего любовника. С тех пор в моей жизни никого не было. Выпивка и фантазии — да, сколько угодно. Но не мужчины. После долгого перерыва от любого внезапного секса, хотя бы и по согласию, неизбежны последствия. И ни одного из них я не чувствую сейчас.

А-а-а, моя голова. Нет, водку больше не пью! Надо вернуться к дайсоршту. Обойти запрет добрых докторов или наплевать на него будет сложно, почти невозможно, но спирт — зло, однозначно. Самое поганое, что от него спишь, когда вырубает, всего пять-десять минут, не больше, потом тебя выдёргивает из забвения, и начинаются муки. Захмелевшие люди могут спать часами, я же — часами мучаюсь от адовых болей в башке.

Застрелиться, что ли? Может, болеть будет меньше. Рука сама тянется за табельным и останавливается на полпути. Я помню… помню всё… будь оно проклято.

«Мы примем любой твой выбор», — отдаётся в памяти страшное эхо.

Выбор они примут, ага. После того, как никакого выбора мне не оставили.

Шаги. Не успеваю узнать, быстро прячу пластикового зверя. И только потом вижу перед собой Ветрова. Он серьёзен, как никогда. Таким серьёзным я его ещё не видела.

— Пойдём, — говорит. — Там Дивномиров пришёл. Хочет видеть.

И протягивает мне руку.

* * *

— Протрезвела? — неприязненно спрашивает Дивномиров.

Я и не пьянела особенно, водка не дайсоршт. Но молчу. Полковник спрашивает не за тем, чтобы я отвечала. Выглядит он — хоть сейчас на церемонию торжественного сожжения. Худой, высохший, на глазах медицинская повязка. И седины больше…

— Приказ адмирала, — говорит между тем Дивномиров. — Лови!

Телепатам в общении с нетелепатами туго приходится. Надо вставать и тащить свои кости к адресату, если тот не отвечает на вызов по связи. Всё затем, чтобы передать приказ начальства; связь в экстренных случаях преимущественно ментальная, на этот случай у всех причастных стоят шунты, если паранормы нет. Через шунт же и происходит слияние на вылетах, кстати говоря.

Я не знаю в частностях, как это работает. Телепатическая восприимчивость встречается в Галактике не так уж и редко, но впервые додумалось до глобальных инфополей, объединяющих в единое целое миллионы сознаний, именно Человечество. Оно же первым и огребло немало проблем, с этим связанных: первый мощный обрыв инфосферы случился на Старой Терре ещё до того, как люди начали активно осваивать дальний космос. По итогам катастрофы сделали правильные выводы: общество должно состоять из телепатов только наполовину. На рождение детей с такой паранормой есть квоты. На импланты, позволяющие влиться в инфосферу с полным спектром ментальных возможностей — тем более.

Поэтому в семьях телепатов мало детей, двое — разрешены по закону, а остальные — получишь квоту, будет твой ребёнок телепатом, как и ты. А не получишь, так расти детей без своей паранормы, или отправляйся в миры фронтира, где шансов получить квоту больше.

Шунт — не имплант. С ним не добьёшься даже третьего ранга. Но приказы через него получать вполне можно. Вот я и получаю.

За несколько секунд в сознании разворачивается вся информация. Если бы адмирал вызвала меня лично, то мы беседовали бы несколько часов, в том числе ещё из-за задержки во времени — я на внешнем периметре «Алмазного щита», адмирал — внутри. Да и не по чину адмиралам со всякими капитанами лично беседовать. Правда, о Евангелине Гартман поговаривали, что она знает в лицо и по имени каждого человека на вверенном ей флоте, вплоть до техников и сотрудников клининга… Байки, я считаю.

Нейросети-секретари на что. Ну, тех, с кем чаще всего общается, может быть, адмирал и помнит, с памятью на такой должности и с такой славой у человека должно быть всё в порядке. Но не всех же!

Так что я вникаю в приказ за считанные секунды. Хорошая штука, телепатия. Ментальная связь, и всё, с нею связанное…

— Всё? — спрашиваю у Дивномирова.

— Всё, — подтверждает он.

И теряет сознание. Надо думать! Суета, врачи… осторожно трогаю его за руку — живой. Что ему сделается, он обрыв локальной инфосферы пережил! Для первого ранга, прямо скажем, это подвиг. Несмотря на все, вколоченные жестокими тренировками, навыки.

Но ведь всё неважно… Теперь.

— Что теперь? — спрашивает у меня Ветров.

А что я ему скажу? Он не капитан, он мой подчинённый. Его дело — слушать мои приказы… а моё дело — исполнять приказы адмирала.

Тошнит. Выпить бы… но от мысли о выпивке затошнило ещё сильнее.

Я не владею всей информацией. Я не вижу всей картины, в подробностях и частностях. Мне запрещено учиться военной стратегии, в конце концов. Мой удел — тактические бои ближней дистанции. Я часто упиралась в потолок своих возможностей только потому, что не знала элементарных схем, какими владеют даже второкурсники Высшей Военной Академии Федерации. И каждый раз мне приходилось выворачивать мозги наизнанку, чтобы победить с минимальными потерями. Может быть, это психоневроз такой, победить не просто так, а с минимальными потерями.

Допуск — ноль. И никак иначе. Я жила и сражалась так много лет. Обо мне уже сложилась определённая слава: Смитанаху не из тех, кто теряет своих пачками. И называют это везением. Счастливой звездой, паранормой удачи или чем там ещё. Пилоты — народ суеверный до невозможности.

Может, адмирал Гартман тоже считает всю эту мистику правильной? Или, хуже того, учитывает в своих планах? А если я не смогу?..

Тогда локаль Скиапфарабу сгорит в пламени своего же собственного солнца, взорванного ударами коллапсаров спецслужб Федерации…

Медленно раскрываю ладонь. Там — огненный конь, созданный паранормой Ветрова из кусочка какого-то пластика. Я не поленилась, нашла в информе, секундное дело — сравнить силуэт со сведениями в базе знаний по Старой Терре. Так, значит? Да?

— Ветров, — говорю, — вот это — по-твоему, это серьёзно?

Он не отводит взгляда:

— Вполне.

Внимательно изучаю его лицо. Снизу вверх, из-за разницы в росте. Симпатичное у него лицо, вот что. Молодое, но уже — с острой складочкой на переносице, следствием перенесённых душевных бурь. Светлые брови, белёсые ресницы, нос с горбинкой, губы…

Скоро бой, не чета всем прежним стычкам. Неизбежный, и, возможно, последний. С таким приказом шансов у нас — минус бесконечность…

В чёрную дыру всё. К трёпанным демонам Пустоты. Может, у нас всего и осталось только одно мгновение. Короткая передышка перед гиперпереходом к смерти. И если не тратить её на глупости…

— Ветров, — прячу подарок и протягиваю ему ладонь. — Пойдёшь со мной?

Он молчит, молчит так долго, что я понимаю: откажется. И ничего не будет между нами. Может, к лучшему. Кто он и кто я… Его отец не вёл переговоры с врагом и не поднимал мятежей. «Брось, — хочу сказать ему. — В голову не бери». И уйду сейчас. Напьюсь. Плевать на всё, до вылета ещё не меньше суток. Это гиперпереходы мгновенны, маневры в пространстве, где возможность любого гиперпрокола, даже самого маленького, заблокирована полностью, требуют времени.

Успею всё. И напиться, и протрезветь, и снова напиться.

И тут Ветров осторожно касается пальцами моей руки:

— Шаора, — впервые по имени, и не сбился нигде, почти правильные интонации, — пойду, если ты сама хочешь. Ты — хочешь?

— Тебе так важно знать? — усмехаюсь я.

Но я знаю ответ. Ветров — человек, а у них, у Человечества в смысле, всё сложно. Эмоциональны сверх меры даже мужчины. Ещё они все эмпаты по умолчанию, даже с паранормой, не предполагающей совместимости с телепатией. Человеку лучше не лгать, если хочешь доверительных отношений. А я — я хочу?

Хороший вопрос. Мне тоскливо, больно, страшно — да, страшно! И хочется тепла, погреться напоследок. Я не смогу рассказать Ветрову о приказе адмирала, там ментальный блок на неразглашение. Я даже врагу под психоломкой ничего не расскажу, потому что активируется шат-ап психокод: обширный гемморагический инсульт в ответ на попытку вскрыть сознание извне, медикаментозными способами в том числе, и привет, холодные пустоши лучшего из миров.

— Важно, — отвечает Ветров.

Ещё бы ему, человеку, было неважно! Как они вообще живут с такой острой эмоциональной реакцией на всё вокруг?

Смотрю ему в глаза. И он в ответ смотрит тоже, глаза серые, светлые, но уже не та ледяная сталь, с какой он вызывался драться на интерес. Лето почему-то сразу вспоминается, лёгкий утренний туманчик возле крыльца или слепой дождик. Давно забытые ощущения их детства. Я не видела планетарной поверхности несколько десятков лет.

Ветров, не будь идиотом. Не хотела бы, не позвала. Но вслух говорю совсем другое, то, что он услышит и воспримет сейчас:

— Хочу.

* * *

… Позже я долго сижу на краешке постели, смотрю, как спит Ветров, и думаю…

Так удивительно, так странно. Я не юная девочка, впервые испытавшая любовный опыт. Тридцать с лишним лет службы на острие атаки не способствуют сохранению невинности. У меня было немало мужчин. Время отобрало их у меня. Время и война. Но Ветров паранормал, пирокинетик, и с ним всё иначе.

Вот он спит сейчас… он человек, ему и нужно сейчас спать… а я смотрю на него и вспоминаю. В тонких частностях, как всё было. Его огонь, его нежность… он со всеми такой или только со мной?.. Я читала его дело. Женщина, из-за которой он угодил ко мне в штрафную эскадрилью, даже не попыталась выйти на связь. Что ей помешало? Не знаю и знать не хочу.

Я бы так не смогла.

Так спокойно, отстранённо. Так равнодушно. Хотя она тоже человек. Если обиделась за что-то, то туши свет, бросай вакуум-снаряд, у людей всегда эмоции шпарят вперёд мозгов. Но мне сложно представить, как именно Ветров мог её обидеть. Разве что изменой, но, судя по его делу, измены не было…

О чём я думаю, какие глупости! О том, что соперница явится и отберёт у меня Ветрова? Он ведь не вещь, чтобы так легко можно было придти и взять. А если всё-таки уйдёт с нею… значит, уйдёт. Значит, так надо. Мне лишь бы жил, а остальное неважно.

… его руки… огонь его паранормы… его тепло…

И хочется лечь рядом, прижаться, вобрать в себя его жар. Просто лежать рядом, чувствовать тепло, знать, что не одна. Но он проснётся тогда, а я хочу, чтобы выспался перед боем как следует. Тогда, может быть…

Может быть, сумеет выжить.

Тихонько ухожу в кухонный блок, готовлю кофе. Полковник Дивномиров приучил меня к хорошему кофе, на всех наших разговорах по душам присутствовала чашечка кофе, так или иначе. И старотерранский коньяк. Если смешать коньяк с кофе, получится то, что надо. Аркадийский кофе и старотерранский коньяк, из сортов «горячего» винограда.

Вот только залпом уже не выпьешь. И анестезии не будет, мгновенной так уж точно. Но напиваться, когда у тебя в постели спит мужчина, которого пригласила сама, как-то уж слишком. Пью, обжигаясь, маленькими глотками кофе, не чувствую вкуса.

Где-то там, в пространстве, неумолимые силы уже пришли в движение. Где-то там катится на нас вместе с оллирейнским флотом уже свершённое будущее. А у меня, за стенкой, спит Ветров, и я сама здесь, сижу с горячей кружкой. Так странно. Мы ещё живы, но послезавтра для нас уже не существует.

Наливаю из бутылки в чистую кружку, пью. До дна. Наливаю снова. Терпкий вкус, с ароматами «горячего» дерева, кожи и почему-то озона. Поднимаю голову, вижу Ветрова. Озоном пахнет от него, как от любого носителя паранормы психокинетического спектра.

— Не спишь? — спрашивает он.

В кухонном блоке я оставила только нижнее освещение, полумрак теперь здесь, пропитанный запахами хорошего кофе. Лицо Ветрова подсвечивает снизу, глаза кажутся тёмными, а на плече я замечаю вдруг старый звездчатый шрам от осколочного ранения. Пилот такое ранение получить не может, у нас либо тебя разносит по траектории с гарантией, либо возвращаешься на базу. Целым или, при отказе систем жизнеобеспечения, придушенным и замерзшим. Но осколкам в птичке неоткуда взяться. Значит, в детстве напоролся на что-то. Мальчишки любят баловаться с опасными предметами…

— Не сплю, — даю на бессмысленный вопрос бессмысленный же ответ.

Всё же очевидно и так. Но Ветров человек, ему важна игра в вопрос-ответ без особого смысла.

Кухонный блок у меня стандартный, может, чуть просторнее, чем у рядовых пилотов, но именно что — чуть. На длинной узкой лавке вдвоём поместиться уже не получается: Ветров даже по человеческим меркам габаритный, скажем так. И тогда он легко и непринуждённо берёт меня к себе на колени, сопит в ухо, целует в шею — мороз и жар по коже одновременно, и это забытое чувство, когда ты в кольце надёжных крепких рук, как в броне под полной защитой. Там, снаружи, хоть вся Вселенная может лопнуть и свернуться точкой в воронке самоколлапса, но до тебя не доберётся ни один лучик хаоса. Ты под защитой. В домике.

— Хочешь кофе? — спрашиваю в перерыве между поцелуями.