Глава 13

Ветров чуть отстраняет меня, улыбается:

— Хочу.

А сам не отпускает.

— Ветров, — сержусь, — отпусти. Сварю кофе!

— А ну его, — смеётся, и снова меня целует.

И мы забываем о кофе. Потом, когда всё заканчивается, я беру турку и варю по старинному старотерранскому рецепту новую порцию. Запахи кофе, полумрак кухонного блока, — легко забыть, что мы на борту военной станции вообще-то. Что скоро бой, в котором нам не победить.

Можно совсем отпустить воображение и включить настенный экран с эффектом присутствия. Вечер в горах, деревянная терраса, шорохи и запахи дождя, лесных цветов, влажных листьев, отдалённый грохот речки, ворочающей по руслу тяжёлые камни, в створе узкого ущелья — рыжая полоса заката, пробивающаяся из-под серых туч. Маленький кусочек уюта, кратковременный побег из реальности…

Цепляю бутыль с коньяком, Ветров кладёт ладонь мне на запястье:

— Не надо, Шаора. Пожалуйста.

Шаора. Мне нравится, как звучит моё имя голосом Ветрова. Хотя, конечно, полагается за это отрезать ему язык: называть по имени женщину из рода Смитанарухов никому нельзя вообще, кроме родителей и Старшего. Где мой род теперь… я последняя… и сама решаю, как можно ко мне обращаться, а как нельзя…

— Как скажешь, — закрываю бутылку, прячу её с глаз долой в нишу.

Уйдёт Ветров, напьюсь без него. Успею. А он касается ладонью моей щеки, ладонь горячая, даром, что нет на ней огня, и снова невыносимое чувство

защищённости и накатывает страхом, перед тем, что вот сейчас всё закончится, прямо сейчас, и я останусь одна. Снова. Зачем, ну, зачем я его позвала⁈ Чтобы помучиться?

— Что с тобой? — спрашивает он, а пальцы его перебирают выбившиеся из косы пряди, и снова невыносимо, но отстраниться я не могу.

Смотрю ему в глаза, не отвожу взгляда, хотя чего мне это стоит, кто бы знал.

— Мне страшно, Ветров, — говорю одними губами.

Знаю: он не будет трепаться. И смеяться не станет тоже. Я не человек, во мне нет врождённой способности к эмпатии, но зато у меня есть опыт и тридцать два года службы на грани. Такие, как Ветров, не болтуны. И не смеются, когда кому-то плохо до нервной дрожи в пальцах.

Обнимает меня. Молча, без слов. Так умеют только люди, чтобы без слов совсем, но до той самой горькой точки на дне души понятно абсолютно всё. И я вдруг очень остро осознаю, как устала, как безнадёжно устала — от войны, от солдатской жизни, от одиночества своего неприкаянного. И как же это здорово, когда мужчина держит тебя в объятиях так, что ты веришь: с ним — плазма по колено, мы победим.

Дует мне в макушку, говорит:

— Мне тоже страшно, Шаора.

— Тебе? — не верю.

— Мне, — кивает он, ещё крепче прижимает меня к себе и сознаётся: — Не вздумай сдохнуть, Шаора. Не прощу.

Серьёзно. Люди не могут оставить мёртвых теням прошлого, хранят их образы в душе и в сердце, и да, могут не простить, с ними случается. А мне почему-то важно посмертное прощение от Ветрова.

— Тогда и ты, — говорю. — Ты тоже не вздумай. Тоже не прощу.

А сама цепляюсь за него, как утопающий за последнюю тростиночку, и мы снова целуемся, до изнеможения.

* * *

Просыпаюсь первой. Долгое время лежу, не шевелясь: Ветров во сне сгрёб меня своими лапищами, прижал к себе, не вывернуться. То есть, я, конечно, выскользну в любой момент, причём незаметно, он ничего не почувствует, продолжит дрыхнуть и дальше. Но мне самой не хочется.

Так тепло. Так спокойно. Как никогда ещё в жизни.

Эх, Ветров. Где же ты раньше был. Столько времени потеряли…

Делаю над собой усилие, выползаю из постели. Переодеваюсь. Сажусь в прихожей, активирую зеркало и начинаю распутывать косу. Длинные волосы в боевых условиях, как выражаются люди, тот ещё геморрой. Чеши их, ухаживай за ними, поленишься заплести как надо и на поясе закрепить — коса все нервы вымотает. Срезать бы, как гентбарки и человеческие девчонки делают… Но не могу.

Гентбаркам и людям можно, мне — нельзя.

Беру виброгребень, разбираю пряди. Смотрю в зеркало, и внезапно собственное лицо кажется мне черепом, обтянутым кожей, и лишь глаза горят лихорадочным блеском. Пить надо меньше, думаю привычно. Ещё и не то увидишь…

Но зеркало словно подёргивается туманом, и сквозь туман, зеленовато-серый, я вижу гранитные скалы, в ржавых подтёках, хрустальный водопад, звенящих по камням, — не столько вижу, сколько слышу, ощущаю вкус ледяной воды и холодного воздуха, пропитанного запахами опасности. И голос отца бьёт в уши:

— Это моя дочь, Шаора.

Он представляет меня тем, кого я не могу увидеть. Я их чувствую. И голос отца отдаётся в каждом нерве моего тела:

— Это моя дочь. Шаора.

По имени. У него Право. И отец им пользуется.

Встряхиваю головой, наваждение разбивается тысячью осколков. Я снова у себя, в капитанской каюте, сижу перед голографическим зеркалом с распущенными волосами. В полумраке — я не стала активировать полное освещение — они светятся болотной зеленью, как и должно быть. Люминесценция — отличительный признак древности рода… Чем ярче, тем чище кровь. В былые, покрытые мраком древности, времена значение придавалось огромное. Претендуешь на титул и власть? Предъяви доказательство чистоты рождения.

Беру в руки выцветший розовый шнурок. Ах, папа, папа, если бы я не повзрослела и не поумнела за всё это время! При всей нелюбви к федералам, огромной ошибкой было искать защиты у врага. До потери себя. До готовности продать в договорной брак единственного ребёнка.

Федерация не вмешивается во внутренние дела присоединённых локалей. Транзит грузопассажирских потоков, военные станции на периферии, общефедеральный налог, вполне терпимый, поставки продовольствия, опять же, в разумных пределах, налог с межлокальной торговли, и тоже в рамках разумного. Ну, детей обяжут ещё выучить эсперанто и общую историю Федерации, и всё. А враг проводит политику жёсткой ассимиляции — через пять-шесть поколений от народа Скиапфарабу остались бы лишь странноватые названия некоторых мест на планете и в околопланетарном пространстве, да и только.

Пропускаю шнур между пальцев. Обязательство, заключённое не от моего имени. Что мне оно? Выбросить и забыть. Но не могу почему-то. Не могу до сих пор…

Осколок моего личного бунта. Часть стержня, не позволившего мне сломаться на ментальных сканах сразу после позорного плена. Память об отце, уж какой бы она ни была. Я любила отца. Люблю до сих пор. Несмотря ни на что и вопреки всему.

Лавеларух Смитанарух Ветрова совсем не одобрил бы. Никогда они между собой общего языка бы не нашли. Слишком разные. Из разных миров.

Медленно вплетаю шнурок в косу. Папа со мной, пока я живу и помню. Пока есть у меня хоть что-то, что связано с ним неразрывно, чего касалась его рука.

Просыпается Ветров. Мне сложновато произнести его имя — Илья, я научусь, конечно же, но ещё не сейчас. Пока он для меня просто Ветров. Родовое имя ему идёт, кстати говоря. И произносится легче: Вет-ров, два слога.

Я его вижу в зеркале. Заспанно трёт глаза, лохматит пятернёй короткий ёжик светлых волос, по пальцам пробегает алое пламя…

Когда-то, давно, ещё в детстве, я видела слаженную атаку пирокинетиков. Не таких, как мой Ветров, а элиты космодесанта. Таких, как Ламберт, пожалуй, хотя Ламберт даст фору кому угодно. Когда человек сам себе термоядерная боеголовка и мини-коллапсар в одном флаконе, это впечатляет, знаете ли. А у тебя против него только огнеупорная кожа, и всё, даже брони нет. Долго я потом боялась открытого огня. Пока врачи-телепаты в лётном училище не поставили мне мозги на место. Я им за это не благодарна, потому что они не спрашивала у меня, хочу я лечиться или нет. Ментальное подавление, даже и во благо, — дерьмо, вот я вам что скажу. И повторю ещё раз, сколько угодно, хоть и в глаза, не вопрос. Дивномирову, между прочим, не раз говорила.

Если ты на первом ранге, то, считай, вся инфосфера в курсе, кто и что конкретно тебе прямо в рыло высказывает. Думаю, до моих мучителей дошло, так или иначе. Вот только вряд ли они расстроились. Не те у них характеры.

Ветров обнимает меня со спины, и я на миг закрываю глаза — снова то самое, невероятное чувство беспомощности и бесконечной защищённости… Век бы сидела так, в кольце горячих рук.

— Ветров, — говорю, пытаясь отстраниться — отпусти.

— Не-а, — начинает целовать ухо, шею. — Не отпущу.

Вот же р-р-р-р! Если позволить ему продолжать, закончится понятно чем, а потом уже не будет времени для разговоров, придётся бежать в ангар, потому что боевое дежурство никто не отменял и опаздывать на него из-за любовного приключения — прекрасный образчик соблюдения дисциплины для подчинённых.

— Пусти, — повышаю голос.

— А то что? — интересуется он.

— Ударю, — обещаю я.

— Давай, — и руки распускает совсем, вот что с ним делать, скажите на милость.

— Ветров! Уймись.

Улыбается, в глазах — смешинка. Понимаю его настроение, и сама бы не прочь поиграть, но ведь всему своё время, игры отдельно, война отдельно. И второе, как ни крути, важнее. Потому что вопрос выживания.

Выскальзываю из его рук не без сожаления, но что делать.

— Ветров, — говорю, — слушай внимательно: это важно. Там, за порогом, — тычу пальцем во входную дверь, — всё останется по-прежнему. Я — капитан. Ты — рядовой пилот. Поэтому сразу говорю тебе: шуточки, глупости, расхлябанные мысли — в сторону. Не потерплю.

Он складывает руки на груди, опирается спиной о стену, улыбается так, что перехватывает дыхание.

— Будешь бить? — спрашивает, а у самого смешинки в глазах, и уголки губ ползут в улыбку. Не в насмешку. Именно в улыбку, добрую, тёплую, человеческую

такую улыбку.

— Хуже, — абсолютно серьёзно отвечаю я. — Не пущу обратно.

— Удар ниже пояса, — сообщает он с таким комично-огорчённым выражением на лице, что удержаться от смешка просто не в моих силах.

— Не смеши меня, — всё же говорю.

— Но ты же смеёшься, — возражает он, и опять смотрит так, что у меня внутри всё переворачивается.

С ног на голову. И обратно. Знакомое чувство, слишком уж знакомое. Беда, Шаора! Ты влюбилась.

По опыту знаю, что все эти любови до добра не доводят. Когда живёшь от постели до постели, и в бою лупишь врага исключительно от злости на то, что он, гад, мешает свиданиям с любимым мужчиной…

— Ветров, — захожу против солнца, — а такое слово «субординация» тебе известно?

— Известно, — кивает с напускной серьёзностью, а потом сгребает меня своими лапищами. — Мне известно много самых разных слов. Например… — и шепчет в ухо, что именно, и руки туда же тянет.

Да что же такое, почему я ему в рожу засветить не могу! А ведь надо, иначе совсем уже бардак начнётся.

Именно бардак и начинается. Тут же. Кто бы сомневался-то…

* * *

Мою птичку наконец-то вернули из техобслуживания. Осматриваю по всем правилам, не нахожу, к чему бы придраться. Техники у нас хорошие, ничего о них плохого сказать не могу. Начальником у них гентбарец-кисмирув, почтенный румасвири́нув Сичивиринта́сме, и первое, что пришлось сделать, когда я сюда попала, это научиться произносить его фамилию правильно, с этим вот характерным гентбарским причирикиванием из серии сломай язык, забудь про речь.

Сичивиринтасме ненавидит, когда к нему пытаются обратиться по личному имени, и скрежещет зубами, когда коверкают фамилию. Склочный, отменно не приятный в личном общении тип, и лучше его не бесить без дела. Себе же дороже выйдет. Но зато наши машины обслужены по высшему классу. И комплектующие в запасе, и закрома с боеголовками всегда полны, причём в условиях снабжения по остаточному принципу. А всё потому, что наш главтех достал все снабженческие службы в зоне поражения настолько, что его заявки выполняют в первую очередь. Как с больным зубом в полевых условиях. Сразу выдернуть и дальше жить спокойно…

Сичивиринтасме безумно красив, как все гентбарцы. Точёное фарфоровое личико, чудесные серебряные глаза, пышная коса через плечо. Очень похож на человеческую девушку-подростка, худенький, хрупкий, пальчики длинные, тонкие, ухоженные. То есть, по определению существо беспомощное, нуждающееся в защите и во всяческом снисхождении. Но если вы вздумаете отнестись к нему с пренебрежением или, боги вас сохрани, решить, что он будет рад вашей опеке, я вам не завидую. Изящный ротик нашего главного инженера способен обрушить на вас несколько различных космических загибов подряд на одном выдохе, а изворотливый злопамятный разум — устроить «сладкую» жизнь, от которой либо застрелитесь, либо сбежите. И лучше выбрать первое, кроме шуток. Потому что далеко убежать не получится, во всяком случае, сразу. А мёртвого уже никак не достать.

— Хотел бы я знать, за каким хреном вам с Дивномировым всё это понадобилось, госпожа капитан, — сварливо интересуется гентбарец, наблюдая, как я принимаю его работу.

— Приказ адмирала, — пожимаю плечами.

Универсальная затычка, про приказ. Любое «почему» обращает в ноль. У адмирала, понятно, спрашивать никто не станет. А с простых капитанов что возьмёшь.

Смотрит на меня, кривится.

— А просто установить трофейные пушки религия не велела, — фыркает совсем по-человечески. — Спектр излучения подделывать зачем?

— С этим — к адмиралу, — надеваю на морду лица каменную вуаль.

— Так враги всё равно разберутся же!

— Так ведь не сразу, — отвечаю. — Или вы мне хотите сказать, что добиться максимальной идентичности не получилось?

— У кого это не получилось⁈ — гентбарец тут же раздувается от злости на высказанное недоверие к его профессионализму.

Поднимаю ладони, мол, всё, всё уже, сдаюсь:

— Я в вас верю! Вы можете всё.

— Лесть, — бурчит он недовольно. — Гнусная лесть.

— Суровая правда, — отвечаю, мне не сложно.

Сейчас наш дорогой главный инженер уймётся и перестанет изображать из себя мобильную чёрную дыру. Что пойдёт на пользу всем, включая его самого.

Проходим внутрь. Птичка одноместная, но гентбарцу много не нужно, он маленький, как все они. Устраивается на полу возле пилотского ложемента, активирует свой терминал. В воздухе разворачивается синяя настроечная схема.

Я вытягиваюсь на ложементе. Касаюсь затылком сенсорной области.

* * *

Слияние…

Я-корабль, я-человек. Все системы функционируют нормально. Расширенные возможности…

Неопределимая ошибка.

Ещё раз.

Первый, второй контур — норма. Третий — норма. Четвёртый…

Неопределимая ошибка.

Рассогласование.

* * *

Сажусь, спускаю ноги на пол. Сичивиринтасме сосредоточенно колдует над схемой, периодически шипя сквозь зубы нецензурную похабщину, от которой уши сами в трубочки скручиваются и на пол опадают, как осенние листья.

В общем, пару часов на окончательную адаптацию мы убиваем с гарантией. Может, больше.

— Хорошо бы, — говорит инженер, — испытательный вылет провести. А то в симуляторах это чистой воды профанация.

— Ничего, — отвечаю. — На врагах испытаю.

— Сами-то под раздачу не влетите, — бурчит он. — А то привыкай потом к новому капитану…

Чудно. Те же мысли, что и у меня насчёт Дивномирова. Но душу согрело, что сварливый гентбарец ко мне, оказывается, привык.

— Что я слышу? — спросила я. — В меня тут не верят?

— Верю, но…

— Что? — не выдерживаю я паузу.

Сичивиринтасме отбрасывает волосы со лба, смотрит на меня с привычным выражением на прекрасной моське «а чем это тут воняет, не свежатинкой ли»? Все кисмирув рождаются в комплекте с кислыми рожами, общеизвестно.

— Что после войны думаете делать, капитан?

— Спросил, — теряюсь я. — Война есть везде. Продолжу там, куда пошлют.

— А дальше?

— Вы издеваетесь? — прямо спросила я. — Какое «дальше» может быть у дочери мятежника⁈

— Извинения, — хмуро говорит гентбарец и глаза отводит. — Не подумал.

Чёрная дыра где-то испарилась. Зачатки совести на лице нашего технаря.

— Проехали, — сказала я. — Если меня кинут куда-нибудь ещё, могу прихватить вас следом. Если позволят. Вот только вряд ли это будет прекрасная прогулка под мирными звёздами.

Сичивиринтасме сияет, как медная пластинка. Надо же, как мало ему, оказывается, надо. Обещание, призрачное и далёкое, как планетарная туманность.

Может, он тоже здесь в ссылке, как и все мы?