Глава 14

После завершения чекапа моей «птички» иду по ангару, стараясь не пропустить ни одного из наших. Нужна им моя поддержка, очень нужна! Не словом, так хотя бы жестом.

Вылет планируется не чета прежним. Всей эскадрильей сразу. Пока враг всё ещё маневрирует в пространстве, собираясь для решительной атаки, у нас есть время для подготовки. Единое слияние мы отрабатывали на тренажёрах, в бою всем составом одновременно выступать — мне доводилось, половине моей команды ещё нет. По уму, провести бы генеральную репетицию, желательно снаружи, на реальном вылете.

Но у нас всё сейчас не по уму, а в спешке, потому что наше послезавтра закончилось вчера.

У корабля Ламберт замечаю Дивномирова. Опять наплевал на предписания врачей и собственное состояние. И разговор, судя по всему, идёт на повышенных тонах. Ламберт ожила окончательно, как я посмотрю. Сразу же взялась конфликтовать и обострять везде, где её хотя бы чуть-чуть против шерсти прогладят, молодец.

Доктора Хименес тогда обложила,я сама слышала. Теперьвышестоящее начальство материт. Что ты с ней будешь делать!

Подхожу и слышу злобный голос Ламберт:

— Почему⁈ Почему нельзя? Я — носитель паранормы, мне решать, смогу я или нет!

— Ты ничего не можешь решать, Ламберт, — спокойным голосом отвечает ей Дивномиров, — потому что в лысой твоей черепушке нет, и не может общего плана действий. Ты видишь лишь часть. В рамкам этой части и соответствуй!

— Тогда измените своё общее! — требует Ламберт. — Чтобы эффективность моего присутствия в пространстве боя возросла.

— Шлак в вентиляции, — ругается Дивномиров. — План — не мой, я в нём ничего менять не могу, я лишь довожу его до твоего сведения. Чтобы составлять и редактировать планы атак, надо идти учиться на Бета-Геспин. Ах, тебя туда в своё время не взяли по причине сниженного интеллекта? Ну, извини! Ты у нас кто, Ламберт? Пилот, прежде всего. А раз пилот, то — заткнись и выполняй приказ!

— А то что? — с презрением интересуется Ламберт. — Трибунал? Напугали старотерранского «горячего» ежа голым задом, господин полковник!

— А то, — зло говорит он, — что «Солнечный крест» тебе в зад и амнистию туда же, но только исключительно посмертно. После понадобишься флоту и Федерации, да всё уже, нет ценного бойца, разнесло по траектории из-за отсутствия мозгов. Всё, хватит! Ступай уже, — Дивномиров повышает голос: — Очисти от себя ангар!

— Есть очистить от себя ангар, — мрачно отвечает Ламберт и уходит.

По пути пинает инженерную скамью. Та с грохотом и лязгом улетает далеко, врезается в погрузчик, отскакивает и разваливается на части. Сичивиринтасме не простит, когда узнает, кто устроил бардак. Но это проблемы Ламберт и самого Сичивиринтасме.

Дивномиров по-прежнему в медицинской повязке. Стоит, прислонившись плечом к боку истребителя, видно издалека, что на последних соплях держится. Но, значит, так надо. Я его знаю. Было бы не надо, остался бы отдыхать в медцентре.

И что-то ещё. Что-то мелькает на грани осознания. Некое сожаление, странная печаль, безысходность, боль.

Дивномиров знает, что Ламберт его не послушает. Он нарочно говорил с Ламберт в таком тоне и так, чтобы она гарантировано наплевала на запреты! Под её характер. Ментальное программирование прозвучавшим словом: подкопаться не к чему, работала не телепатия.

— Я ей всё расскажу! — возмущаюсь я.

Гнев накрывает меня, тяжёлый, как ядерный залп.

— Ты будешь молчать, Шаора, — устало говорит Дивномиров.

Он трёт переносицу двумя пальцами, у него явно болит голова. Конечно, он совсем здоров для беготни по ангарам и разговоров с Ламберт…

Я знаю, что буду молчать. Против воли. Ментальный приказ неодолим, я не телепат.

— Ламберт должна отыграть героя, — говорит Дивномиров, не разжимая губ. — Таков план.

Я против установившейся связи, я ненавижу телепатов, именно за то и ненавижу, что они, когда хотят, способны взрезать сознание как нечего делать. Дивномиров меня щадит, но на языке у меня вновь появляется кислый привкус ментальных сканов из далёкого, давным-давно похороненного детства.

А потом происходит внезапный, яростный, болезненный сдвиг.

Ни я, ни Дивномиров не в состоянии ему противостоять. Он нисходит на нас гравитационной лавиной и погребает под собою обоих, без остатка.

* * *

Слияние.

Единое поле чувствования. Единое мыслеполагание. Единая память. Одна на обоих боль.

Убитый город пахнет гарью и сухой пылью. Разрушено всё, что только могло быть разрушено. Разрушено и сожжено. В небе стоит тяжёлый чад, сквозь него проглядывает тусклая таблетка солнца, но из раскалённых облаков дождь если и прольётся, то вовсе не живительной влагой, а обжигающим, смертоносным огнём.

Стоило ли оно того?

Мятеж, угрожавший брешью в галактической обороне нескольких важных планетарных локалей Федерации, погашен. Миллионы жизней провалились в пекло без права обратной сборки. Мятежники, федералы, гражданские… Смерть — великий уравнитель, она милостиво принимает всех вне зависимости от того, кем они были в жизни.

Предатели и герои, свои и чужие, старшие и младшие, взрослые и дети, разумные и животные-компаньоны, рыбы, растения, насекомые, — всё, что буквально миг назад ещё жило, теперь лежит неподвижно.

Пепел и тлен.

Вокруг нет живых. Да и откуда бы им взяться. Броня будто увеличивается в весе, давит, душит, нечем дышать, но деактивировать шлем нельзя, нельзя, нельзя…

Залп. Ещё один залп. Какое счастье, что шлем на месте, сейчас бы попало промеж глаз, стрелявший определённо знает, что делает, и меткость у него что надо. Оружие лишь гражданского образца, слабое, пробить броню не может.

Шаг. Ещё шаг. Ещё один залп. Стрелявший даже не думает убегать, собирается драться всерьёз, несмотря на полное отсутствие какой-либо защиты. Одежда порвана и измазана до потери цвета, но видно, что ткань тонкая, парадная, не предназначенная для партизанской войны среди развалин.

Короткую схватку нельзя назвать боем. Всё происходит слишком быстро. Плазмоган летит в сторону, а на голову стрелявшего обрушивается железный кулак. Всё, в ближайшее время поганцу будет не до подвигов.

Коса расстилается по грязи и пыли. Девчонка!

Зрение двоится, расслаивается, одновременно — девочка на уличном покрытии сожжённого города и страшная фигура врага в броне, и ненависть, ненависть, ненависть литрами, тоннами, чудовищным давлением.

Будь проклято всё!

Враги, пришедшие в родной мир с оружием в руках. Девчонка, проигравшая войну за свой дом. Весь этот грёбаный мятеж будьте прокляты, сверху донизу и крест-накрест! Ненависть к своей собственной поганой судьбе: «за что мне это»⁈

А руки сами поднимают на плечо бессознательное тело. Не оставлять же на верную гибель там, куда жизнь вернётся ещё очень не скоро.

* * *

Допросная комната на контрасте выглядит спокойно и мило. Светлые стены, мягкое освещение, приемлемые и комфортные условия: температурный режим, влажность, давление. С взгретой войной атмосферой за бортом не сравнить.

Проще было — внизу. В бою. Когда в голове приказ, в руках оружие, впереди враги, бей их, ты прав. Иначе они убьют тебя.

Но никто и ни в какой учебке не расскажет, что самая тяжёлая схватка всегда идёт без оружия и почти всегда — с самим собой.

Между буквой и духом закона военного времени лежит некое множество из яростного бессилия и бешеного желания хоть как-то обломать бездушную систему.

Ты будешь жить, дитя мятежного варлорда. Иначе по солнцу твоей родины ударят из коллапсара. Ты будешь жить несмотря ни на что и вопреки всему.

Чтобы потом, не сейчас, а когда-нибудь, когда боевой угар спадёт…

Нет!

Нет!!

Я хочу, чтобы девочка из мёртвого города и мёртвого рода дожила до победы. Чтобы жила после относительно спокойно. Чтобы просто жила.

Много хочу? Нет, в самый раз. Да, я принимаю всю ответственность на себя. Знаю, что она не будет мне благодарной, но никакие благодарности мне не нужны.

Я спасаю не ради них.

Ради себя.

Я спасаю себя.

А иначе по солнцу твоего родного мира ударит из коллапсара.

Нет!!!

Боли в какой-то момент становится так много, что все чувства и мысли замыкает в единой ослепительной вспышке. Мысли останавливаются, чувства сгорают, единое поле совместного переживания распадается острыми, больно ранящими осколками.

Рассогласование.

* * *

Ментальное единение сползает с нас как с лопнувшего ожога сгоревшая кожа. Мы смотрим друг на друга с ужасом. Я смотрю, а у полковника Дивномирова на глазах медицинская повязка. Потому что глаз пока ещё нет у него, импланты не достигли необходимого для подключения зрения размера.

— Вы, — не могу дышать, рву ворот, не помогает. — Так это вы… тогда…

Эмоциональная сцепка всё ещё держит на привязи оба наших сознания. Мой ужас и чужое чувство вины.

— Тебя посылают на смерть, Шаора, — Дивномиров по-прежнему не разжимает губ, я слышу его голос в глубине сознания.

Усталый, виноватый, полный боли. Только что мне до его боли⁈ Да, он вынес меня, раненую, тогда с поля боя, но лучше бы оставил там навсегда. Я бы честно умерла тогда, да и все.

И не было бы трёх десятков лет службы в штрафной эскадрилье. Вообще ничего бы не было.

— Коллапсары всё ещё нацелены на солнце Скиапфарабу? — зло спрашиваю я, а рука всё пытается сдёрнуть с горла несуществующую удавку.

— Только в твоей голове, — сплошными виной и болью приходит ответ. — Ментальная иллюзия должна была оставаться качественной. Поверить в неё пришлось обоим. Долгое время я и сам считал, что коллапсары существуют. Так было надо, Шаора.

Моё имя звучит как кощунство. Он — знал. Он сам всё сделал. Он подвесил меня на тонкой нити между службой и службой. Я служила Федерации и все эти годы думала, что спасаю свой народ, как и положено наследнице правящего рода. Тогда как на самом деле…

Что там говорила Ламберт про себя в похожем случае?

Всё, во что я верила, оказалось полным дерьмом.

— Ненавижу, — выдыхаю я. — Все эти годы… все последние одиннадцать лет… Вы… вы… вы… Ненавижу!

Наши разговоры по душам. Коньяк, будь он проклят. Поддержка и помощь, когда совсем уже становилось хреново и подкатывало под горло чёрным отчаянием. Просто присутствие в моей жизни

старшего чем-то неуловимо напоминавшего мне отца. А теперь вот так всё. Вот это так всё. В единый миг. Сразу.

— Шаора…

— А катитесь вы! — кричу я, и объясняю большим космическим загибом, куда именно.

Поворачиваюсь и ухожу. Почти бегу. Не вижу куда, мне лишь бы подальше от источника боли. Плевать, что полковник Дивномиров ранен, и ему нужна помощь. Мне тоже нужна помощь, только нет никого вокруг, кто сумел бы унять загасившую мое сознание боль.

Выдёргиваю из кобуры табельное. Если коллапсаров нет, то и меня нет.

Чёрная темнота дула будто подмигивает мне в ответ.

Там пустота.

А у пустоты ничего и никогда не болит.

* * *

Руку выкручивает мощным захватом, мини-плазмоган летит на пол, бьётся о покрытие, отскакивает, чихает сгустком огня. Я не могу драться, у меня нет на достойное сопротивление никаких сил. Ни в теле нет сил, ни в разуме, нигде. Меня словно бы нет вовсе, настолько моё сознание спеленало пережжённым отчаянием.

Огонь на полу гаснет, и я вдруг очень остро воспринимаю знакомый, родной до боли, запах озона, след работы паранормы Ветрова.

— Ну-ка дыши, любимая, — говорит он, крепко прижимая меня к себе. — Дыши давай. Дыши! Я здесь.

Какое-то время я стою в полном ступоре, ничего не понимая и даже не осознавая толком себя. Кто я, что я, где я, зачем я, кто я такая, что я такое. В мыслях я уже застрелила себя и умерла, но по факту рокового выстрела не прозвучало. Я всё ещё здесь, в руках дорогого мне мужчины, и я жива, всё ещё жива, всё ещё… на своём… месте…

В разум начинают возвращаться запахи, звуки, краски. Металлические лязги — технари что-то волокут, чтобы погрузить на платформу. Кто-то вдалеке орёт матом на какого-то растяпу, тот в ответ огрызается. Где-то прогревают двигатель, проверяя активность систем управления. Звучит гентбарская и человеческая речь: мимо идут, на нас косятся, но взгляд Ветрова внятно советует им проходить мимо, туда, куда и шли изначально.

Меня начинает трясти. Вначале мелкой дрожью, но зато через всё тело, потом приходит черёд крупных спазмов. Отчаянно хочется выпить, но я даже не знаю, где искать бутылку, а Ветров спасительное забвение мне сейчас не даст.

Он гладит меня по голове, как ребёнка, и я благодарна ему, что не задаёт вопросов. Просто обнимает, просто гладит, просто молчит, и его молчание обволакивает меня защитным коконом изнутри. Ветров, мой Ветров…

— Кого мне нахрен спалить, Шаора? — спрашивает Ветров наконец.

— Дивномирова, — выговариваю я, заикаясь, ненавистную фамилию.

— Сделаю, — мрачно обещает Ветров.

— Ты даже не спрашиваешь за что! — поражённо говорю я, отстраняясь.

— Судя по твоему состоянию, есть за что, — отвечает Ветров, и увлекает меня за собой. — Пойдём, тебе необходимо придти в себя.

Его машина стоит рядом с моей, с некоторых пор — всегда рядом с моей. Заправленная, готовая к бою. Ветров достаёт из клапана свой НЗ — не по правилам, не по правилам вообще, наряд вне очереди, в клининг, чистить сортиры! — и заставляет меня выпить жидкий шоколад.

Сопротивляться нет сил. Я пью. Захлёбываюсь, чихаю, сопли по подбородку, Ветров утирает мне лицо салфеткой. А я цепляюсь за него так, будто меня сейчас от него будут отдирать манипуляторами погрузчиков. Один на голову, второй на ноги, и полный вперёд…

— Что случилось? — спрашивает Ветров.

И я рассказываю, давясь наконец-то полившимися слезами, всё. Всё, что вскрыл внезапный телепатический раппорт между мной и Дивномировым. Вот что бывает, когда перворанговый телепат вдруг утрачивает контроль над собой: полное и безоговорочное дерьмо.

Он ведь ничего не собирался мне рассказывать, Дивномиров. Никогда в жизни. Он молчал бы до последнего, даже если бы его живьём и без наркоза резали на части.

— Вот сука, — задумчиво выговаривает Ветров, и в голосе его живёт смертельная угроза.

Я выдыхаю. Беру себя в руки. Ещё раз беру себя в руки. Я — капитан штрафной эскадрильи, Шаора Смитанаху. Кто мы? «Крылья смерти». Что мы несём врагу? Смерть. Что от нас получит враг? Смерть!

Я буду драться, мне есть за что драться, ведь рядом со мной Ветров, мой мужчина, тот, кто выдернул меня из тьмы.

А с Дивномировым разберусь потом. Если выживу. Если доживёт до нашей встречи он сам. Потом. Проблемы надо решать по мере их возникновения, и первая проблема сейчас не тот, кто навесил на меня тяжёлый и страшный шантаж, пытаясь убежать от собственных психологических проблем.

Я тянусь к Ветрову, и он целует меня.

И почти в тот же миг звучит тревога.

Началось!

Мы собираемся всей эскадрильей. Первая смена, вторая смена, третья и четвёртая, резерв. Шутки кончились — впереди серьёзный бой.

Произношу речь. Короткую, не по правилам, но мне претят, претят, претят правильные, одобренные комитетом пропаганды, лозунги! Просто в узел скручивает от неприкрытого слащавого вранья. Свежевыпущенным курсантам вот это всё втирайте, нам — не надо.

Будет непросто. Выживут не все. Но мы — «Крылья Смерти», и название надо оправдывать. Что мы несём врагу? Смерть. Что ждёт врага? Смерть!

Ловлю в череде лиц взгляд Ветрова. Я не могу на него отвлекаться, просто слегка киваю: выживи, слышишь? И по губам читаю ответ: «есть, мой капитан!»

Но губы сами складываются в ответную улыбку. Я буду жить. Не во имя смерти, как раньше, а во имя любви.

Выживи, Ветров! Только живи…

Мы уходим в пространство, собираемся в строй и я командую слияние.

Может быть, в последний раз.