Глава 15

Илья

Весь день хожу, как чумной. Не могу забыть, кручу в голове и кручу, без начала и конца. Как Шаора сидит перед зеркалом, косу расплела и чешет, волосы густые, тёмно-фиолетовые, с лиловыми прядями у висков. Седина на манер её расы или краска? При её образе жизни — или на боевом дежурстве или мрачно квасит в одно рыло где-нибудь в безлюдном месте, — на краску не похоже, значит, седина.

Чудо, что вообще сохранила длинные волосы! Сворачивает косу кольцом и цепляет к специальному креплению на плече, выглядит экзотично и волнующе. Наверное, на Скиапфарабу такие традиции. И Шаоре на них не наплевать.

А ещё она к облезлому шнурку, стягивающему косу, прицепила мою коняшку. Тепло каждый раз, когда попадается на глаза. Приняла подарок, бережёт его. Ну, а шнурок настолько непрезентабельного вида точно память. О чём-то или о ком-то значимом.

Старательно душу в себе выплеск ревности. Кого бы ни сохраняла в памяти Шаора с помощью драного шнурка в косе, ей важно помнить. Захочет — расскажет, не захочет, — значит, так тому и быть. Главное, сейчас она со мной. А что было до меня, то быльём поросло. Не хочу знать, и не нужно мне знать.

Достаточно одного: здесь и сейчас Шаора — со мной. Точка.

Вспоминаю, как она заваривает кофе. И бухло хлещет прямо из горла… кого б убить за это, не знаю, но убить очень хочется. До дрожи в пальцах. До бешеного жара в кулаках.

Не пьют женщины просто так. Особенно такие, как Шаора.

Её надлом, её боль слишком непомерны. Давят и плющат так, что даже мне, со стороны, не хватает никаких сил держать. Один шантаж уничтожить родную планету, если Шаора не будет служить, чего стоит! Выкатить подобное девятилетнему ребёнку… Бонусом — репликативное бесплодие, наведённое группой целителей-говнюков. Я видел сам, как оно проявлялось в ауре. Видел, как работала с этой дрянью Ламберт. Теперь-то, надеюсь, всё хорошо, сможет родить, когда придёт её время.

Но какой же гениальный ход! Втихаря провести паранормальную стерилизацию дочери мятежника, способной однажды вырасти в нового лидера. Раньше, в докосмическую эпоху Старой Терры, подобных детей убивали безо всякой жалости. Враг таких тоже убивает или вот хоть против нас в бой бросает, чтобы убили мы. Мне неприятно вспоминается желтоголовая девчонка с того истребителя, погашенная жуткой паранормой Ламберт. Врагу не жмёт, врагу — нормально. нисколько по этому поводу не парится. А наши… Проявили гуманизм. Хотя не гуманизм это, а запредельная жестокость. Как бы я сам жил с грузом подобной ответственности? С тайно организованным бесплодием? Не берусь себе даже представить.

Я пытался узнать подробности. Но по проклятому мятежу на Скиапфарабу в информе так мало сведений, что зло берёт и зубы сводит. Засекречено вдоль, поперёк и крест-накрест абсолютно всё. Ради блага Федерации. Во имя Федерации. Во славу Федерации!

Сговор старшего Смитанаруха с одним из влиятельных и могущественных кланов врага — не шутки. О нём лучше не распространяться вообще, потому что даже сквозь скупые строчки общих исторических сведений можно прочесть больше, чем официальные федеральные власти хотят показать. Прочесть и крепко задуматься: а что, так можно было? Если можно было Смитанарухам, то почему бы не взяться и нам? С учётом ошибок казнённого. Чтобы совершенно точно выгорело.

Полно в Федерации локальных пространств, где народ бухтит против власти и мечтает о том, как им будет хорошо без военных с Альфа-Геспина. Вот как только пошлют Федерацию к хренам, так сразу у них наступят песни, пляски и очешуительная благодать.

Хорошо-то им будет, конечно же. Без особой, правда, благодати, но какое-то время будет неплохо. Только очень не долго. Оллирейн, к примеру, чётко разделяет, где свои, а где примазавшиеся. А предателей любят примерно нигде. Какую расу ни возьми, главным достоинством считается вовсе не предательство.

А Шаора отца любила. По её скупым фразам, по взгляду, тихой улыбке легко можно понять, насколько она любила отца и как несла детское своё чувство через всю свою неприкаянную жизнь на военной службе. В девять лет родители равны богам. Любовь ребёнка к ним твёрже алмаза, чтобы разрушить её, надо очень постараться. Не каждому дано.

Никогда не думал, что однажды начну сочувствовать дочери мятежника. И вообще, поначалу Шаора меня бесила жутко. Хотелось навалять ей и показать, кто тут главный, доказать, что нечего тут…

Пока не увидел, как она пьёт горькую.

И снова в памяти прошедшая ночь. Её руки, её губы, след старого ожога на запястье, и почему не свела… наверное, память о чём-то, что забывать было никак нельзя. И как мы пьём свежезаваренный кофе, она сама заварила, по всем правилам, вкус — я такой кофе только дома пил. Настоящий старотерранский кофе ни с каким другим не спутаешь. Мало кто в просторе умеет заваривать его правильно.

Шаора — умеет. Даже думать не хочу, кто научил. Глупо ждать от капитана с приличным боевым стажем девственности, конечно, у неё были мужчины и до меня. («Всех убить!»– подсказывает подсознание, но я безжалостно давлю эту мысль в зародыше).

Но даже в самые яркие моменты ощущается её давняя застарелая боль. То, чем Шаора молчит. От чего у неё волосы седеют раньше времени, и тянет обниматься с бутылкой.

Жалею, что паранорма у меня не телепатическая. Может быть, смог бы обнять её не только руками. Согреть бы смог, ментально, это иногда важно до судорог, когда кто-то греет. Но чего не дано…

И как же отпускать её не хотелось! Кажется, если отпущу, разожму руки, и — пропадёт, с нею случится что-то страшное, исчезнет навсегда.

Безжалостная в бою, неистовая в любви, о господи, моя. Моя женщина!

Я за неё… кого угодно… сколько угодно… плевать на предел возможного, на то, что война, на всё, в общем, наплевать.

Из путаницы мыслей выдёргивает недовольный голосок инженера-гентбарца:

— Долго будешь стоять и в пустоту пялиться?

— Чего? — не понимаю я.

Потом включаю мозги: я в ангаре, рядом со своей машиной, и должен оценить качество техобслуживания. У нас вся техническая служба — сплошь гентбарцы, в основном, кисмирув, как их главный. Этот самый главный сейчас и действует мне на нервы своей кислой рожей. Увольте меня называть его фамилию: её произнести невозможно в принципе! Что-то чирикающее, вроде как на «С» начинается.

Гентбарец язвительно проезжается по моим умственным способностям. Другому кому я бы в рожу засветил за такое, а с этого насекомого недомерка что взять. Он не боец, он — техник, а с технарями себе дороже собачиться. Поэтому вместе с ним принимаю машину.

Правда, доклад о готовности технических систем слушаю вполуха. Мысли не здесь, все мои мысли с…

— Ветров, — неприятным голосом говорит гентбарец. — С чего ты расслабленный, как изношенный клапан в канализационном коллекторе? Бабы сплошные у тебя в голове, что ли?

— Чего⁈ — вызверяюсь я на него.

— В медцентр сходи, пока время есть, гормональный фон откорректируй, — следует злобный совет. — Иначе в бою разложишь машину на атомы. Да ладно бы ещё свою, а то ведь других под вражьи ракеты подведёшь!

Он уходит, не дав мне слова вставить, и я вскоре слышу визгливую перепалку на чинтсахе-матерном с пилотом соседней «птички». Сосед тоже кисмирув, то есть, склочник, скандалист и спесивый прыщ, так что два одиночества нашли друг друга. Я оставляю их с упоением грызться между собой дальше, и ухожу внутрь.

Раньше всегда летал в одиночку, без слияния. Трудно с непривычки. Как телепаты выдерживают это сумасшедшее единение, когда ты уже не ты, но часть целого? Наверное, их паранорма не оставляет им выбора. А мне трудно. И хорошо бы после отбытия наказания вновь продолжить полёты в одиночку. Там ты сам себе хозяин. Сам принимаешь решения. И дохнешь, если ошибся, тоже строго сам. Хотя чем нелепее твоя смерть, тем тяжелее товарищам. Смерть, она всегда не к месту и не ко времени. И нарушает строй.

С машиной всё в порядке, и чёрт бы побрал весь этот устав, по которому в тревожном режиме запрещены все личные переговоры! Я бы вызвал Шаору. Я бы сказал ей: не вздумай погибнуть. Я бы рассказал ей, какая она замечательная и красивая, и как я хочу её, и как здорово было бы во время ротации улучить возможность и проветриться на ближайшую кислородную планету…

Нам положено. Не смотря на трибунал за плечами.

Размечтался.

Выхожу из машины, иду по ангару и высматриваю Шаору. Мне не по себе, одолевает тревожное беспокойство: я боюсь. Не за себя. За неё!

Да где она есть. Уже до конца прошёл всё лётное поле, возвращаюсь обратно. И тут Шаора откуда-то выворачивается: глаза стеклянные, почти не дышит, хватается за табельное. Успеваю в последний миг!

Залп мини-плазмогана летит мимо, само оружие с глухим стуком падает на пол и снова стреляет, снова мимо, но я на всякий случай силой паранормы перехватываю огонь. Шаора в моих руках каменеет до состояния гранита, настолько напряжено и зажато всё её тело.

Я знаю, в чём дело! На любимую только что обрушилась чёрная дыра, всосала под горизонт событий и плющит в своё удовольствие. Кто с ней сотворил подобное, почему, зачем, неважно, потом. Потом доберусь и сожгу нахрен! Сейчас пускай пока поживёт.

— Дыши, Шаора, — говорю ей, окутывая её теплом своего огня. — Дыши!

Она не человек. Вдруг у неё, как у старотерранских «горячих» дельфинов, дыхание происходит только при ясном сознании? Вот же ужас, и крикнуть «врача» — медцентр не успеет, не успеет, не успеет…

Шаора начинает дышать. Истерично, со всхлипами, но ни единой слезинки на лице нет. Прижимаю её к себе. Злоба, ярость, бешенство, ненависть — кто посмел! Кто-то из наших, в ангаре больше никого нет.

— Кого спалить нахрен? — спрашиваю я.

Очень хочется. На кулаках рождается пекло, и сдерживать его неожиданно очень трудно.

Шаора называет, кого. А потом рассказывает. Вначале — как про чужое. Потом её пробивает на слёзы. То, что я слышу, поднимает во мне глухой тяжёлый гнев. Какое же говно!

И ситуация, и сам полковник Дивномиров, и вообще всё!

А потом моя стальная девочка берёт себя в руки. Она — капитан, ей нельзя раскисать, она в ответе за всех нас. Скоро бой, для многих из нас смертельный.

Я обнимаю Шаору. Всё, что я могу ей дать, — немного любви и нежности. Ничего другого у меня нет, только это.

Я целую её, бережно и нежно. Пусть весь мир подождёт, пусть хоть провалится в чёрную дыру без права обратной сборки, Шаора не должна страдать.

Она отвечает на мой поцелуй, и я чувствую ответный отклик: ожила. Она ожила, она дышит, ей всё ещё больно, но плазму в лоб она себе уже не пустит. Мгла, охватившая её разум, отступает.

А потом у нас с нею заканчивается время, внезапно, сразу и некстати, как это бывает в подобные моменты почти всегда.

Звучит тревожный.

Построение, короткая капитанская речь — Шаора великолепна, в отличие от моего прежнего начальства, любителя потрепаться, и только я знаю, чего ей стоит спокойный уверенный капитанский тон.

Команда на вылет.

Слияние.

* * *

Простор велик и безжалостен. Миллиарды равнодушных звёзд смотрят на бой с безразличием вечности. Но некогда думать о судьбах вселенной, необходимо выполнить боевую задачу и, опционально, выжить.

У единого ментального инфополя немало преимуществ перед единичными сознаниями. Сто сорок шесть машин — вся наша эскадрилья, как она есть, — сто сорок шесть боевых единиц управляются единовременно, реагируют мгновенно, посылают смерть — единым залпом.

Крутится в мозгу глобус космогоризонта: все шесть направлений, север-юг, запад-восток, зенит-надир. Старотерранские координаты поддерживают все системы ориентирования, принятые в Федерации. И практически отовсюду прут враги. Не просто много, а до охренения много!

Получайте, гады! Ловите, сволочи!

Сдвоенный удар коллапсирующих вихрей. Не ждали? Ловите! Трофейные орудия гений нашего главного инженера-гентбарца адаптировал к капитанской машине в рекордные сроки. И не просто адаптировал, сумел замаскировать спектр первичного излучения под паранормальный выброс!

И с двух сторон атака, как будто у нас два паранормала наивысшего класса или Ламберт необъяснимым образом разделилась пополам. Нате, гады. Ловите, сволочи!

Пространство изгибается под гравитационными ударами, рвётся, скручивается, течёт. Действуют такие силы, такая мощь, что страшно даже задуматься о том, что раны на ткани Вселенной не зарастут здесь и за миллионы лет. Если, конечно, ими не займутся пространственные экологи, наши или вражьи, неважно.

Но слишком неравны силы. Ответные атаки находят свою цель, и вскоре число объединённых разумов падает до критического.

Рассогласование.

Из единого целого мгновенно образовывается несколько групп от шести до двенадцати машин, они бросаются врассыпную, и враг снова хлебает полной ложкой. И коллапсирующих вихрей, и обычных ракет.

Я намеренно отказываюсь от повторного слияния. Нарушаю. Есть причины!

Группы формирует капитан. На основе существующих связей, но по своему произволу, и будь я интегрирован в эскадрилью сильнее, например, летали бы уже больше года, ничего не смог бы сделать. Но я новенький. Я тупой. Моя паранорма не совместима с телепатией даже в её усечённом механическом виде, формируемом через управляющие разумы боевых машин. Очень быстро я остаюсь один — на ментальном уровне процесс переподчинения и разделения на группы занимает несколько секунд, не больше — и какое-то время схожу с ума, пытаясь определить, где, на какой «птичке», в какой точке пространства боя сейчас Шаора.

Всплески гравитационных коллапсов — отличный ориентир, вот только Ламберт мне, в отличие от врага, не нужна. Она справится сама, с её-то мощью и опытом. Мне нужна Шаора, и только она!

Прикрыть. Даже ценой собственной жизни. Лишь бы жила она!

Переключаюсь на паранормальное зрение. И на пределе, — всё-таки индекс Гаманина у меня выскокой цифрой не блещет — определяю, где Шаора. Туда и несусь, причиняя боль всем вражьим недоноскам, попадающимся по пути.

Стройность атак давным-давно уже нарушена, возникает чистейшей воды безобразная свалка. Каждый сам за себя, все против всех. Неизбежная данность любого боя ближней дистанции. Снимаю двоих с хвоста Шаоры. И мы вместе попадаем под залп коллапсара. Вражеского, спектр первичного излучения от Ламберт я бы сразу узнал.

Тут бы нам и конец, сразу же, но я — паранормал, и я уже держал коллапсирующие вихри однажды, в ангаре, и Ламберт чему-то меня да научила. Несколько секунд в космическом бою значат безумно много. Нас задевает пространственной отдачей — по касательной, но хватает и этого. Спонтанно образовавшийся гипертуннель проглатывает наши машины, — мою и Шаоры, — жуёт в себе пару мгновений и выплёвывает в небо чужой планеты.

А где, за сколько парсек, когда, — поди знай. В том и ужас космических боёв: вышвырнуть может где угодно. Обычно мёртвое железо с трупом внутри. Но иногда везёт, пилот не погибает во время прохода. Хотя везением не назвал бы: выбросить действительно может куда угодно.

В необитаемый космос, на полностью не пригодную для жизни планету, на планету, пригодную для жизни — и живи в местной пещере, вкушая все прелести отсутствия цивилизации, пока от старости или местных хищников не сдохнешь. Сколько развлекалок на подобные темы снято. А сколько тех, кого нашли поисковики, вовремя или же спустя сотни лет после их смерти? То-то и оно.

В пространство врага тоже может выбросить.

Именно третий вариант нам с Шаорой и достаётся, просто по закону обыкновенной вселенской подлости!

С чего бы врагу щадить угодивших к нему на блины военных чужой космической державы?