Глава 3

Илья

Весело санузлы зубной щёткой оттирать? Не очень, прямо вам скажу. Она хотела меня унизить, у неё получилось. Мелкая, мерзкая тварька! Скиапфарабу, она сказала. В информе всё есть, воспринял. Осознал в полной мере, кто теперь мною командует. Последняя недобитая гнида из Смитанарухов, потомственных бунтовщиков! После того, как всю их гнилую семейку умножили на ноль прямо в их родовом гадюшнике, в Федерации сразу дышать свободнее стало.

Они же сепаратные переговоры с врагом вели, сволочи! Чтобы уйти с изрядным куском нашего пространства — на ту сторону. А враг на радостях уже распланировал, как и где будет свои базы обустраивать.

Ненавижу!

И вот пока чистишь этот… санузел… обязательно в него кто-нибудь заявится посрать. Хорошо хоть, кабинки закрытого типа. Всё-таки не наземная казарма.

Молчат, сволочи, не говорят ничего, но взгляды выразительные. И хихикают за спиной. Стиснуть зубы и терпеть. Драться с отбросами — много чести. А они тут все как на подбор, любую колупни — волосы дыбом от прежних «подвигов»!

Что-то высшие чины не догоняют, я считаю. Почётная смерть в бою — слишком роскошный подарок. Плазму в лоб, и все дела. С доведением до родственников, за что. А то похороны им потом почётные, с флагом Федерации, амнистия посмертная да с орденком за проявленное в бою мужество… тьфу.

Ненавижу.

Но полковника Дивномирова игнорировать не получается. Отставляю все свои уборочные дела, вытягиваюсь по струнке. Спасительное дело, Устав. Когда был зелёным новобранцем, бесился от тупости, в нём заложенной. Но теперь… Теперь мне понятно, как эта тупость превращается в броню, давая стопроцентную неуязвимость.

— Вольно, — бросает мне Дивномиров. — Пойдём.

— Куда?

— Куда велю, — усмехается уголком рта. — Или тебе нравится разговаривать в сортире?

Кажется, именно в сортире разговаривать не по душе как раз самому Дивномирову. Вот как скажу ему сейчас: «да, нравится». Что он ответит?

— Хозяин — барин, — летит мне в лицо поговорка моей родной планеты.

Опёрся спиной о стену, руки на груди скрестил и смотрит с лёгкой ухмылочкой. Ждёт, когда я пожалею о своём упрямстве. Хрен тебе, мозгоклюй поганый. Слышишь мои мысли, да? Мои права личности ограничены, значит, можно в мозгах копаться без зазрения совести, вот и копайся, гад, смотри.

Напрягаюсь, вспоминаю похабные рисунки из тех, что подростки на опорах мостов рисуют. Как тебе такое? Приятно наблюдать?

— На чём летал? — спрашивает Дивномиров.

Отвечаю. А сам думаю: нашёл, о чём спрашивать, будто в моём личном деле записей нет!

— В спарке не летал никогда? С полным слиянием?

— Нет.

— Плохо.

Пожимаю плечами. Летать с кем-нибудь из этих… этих… с полным слиянием сознаний через интерфейс спаренных борт-партнёров нескольких истребителей — увольте.

— А придётся, — усмехается Дивномиров, читает, всё-таки, мысли, подлец! — Такой здесь принцип. Один за всех и все за одного. Принцип полного слияния. А так как у тебя нет опыта, то считаю нужным доставить в твои куцые мозги все необходимые паттерны.

— Я не даю согласия на ментальное воздействие!

Кажется, я почти кричу. Но если вы имели когда-либо дела с высшими телепатами, вы понимаете, что за словами господина полковника стоит. Спина сразу покрывается едким ледяным потом. Паранорма пирокинеза — это мощь, не сравнимая ни с чем. Но перед любым телепатом, кроме разве что третьего ранга, ты словно под перекрёстным огнём без брони. Они берут твои мозги, вытряхивают их из черепушки, — образно выражаясь! — сушат, комкают, расправляют и снова вкладывают обратно. И ты такой после всего этого уже не очень-то ты.

Кто-то другой.

Смотришь в зеркало, взгляд не узнаёшь.

Был уже… опыт.

— Согласие не требуется, — невозмутимо отвечает Дивномиров на мои слова. — Сейчас идём в ангар, и ты мне показываешь на тренажёре, насколько ты хреновый пилот. Потом решу, что с тобой делать. Полное слияние предполагает отказ на время боя от собственной воли в пользу воли капитана. Если ты не сможешь летать в таких условиях, лучше тебе не летать вовсе. Останешься толчки драить. Иначе погубишь всех.

Говорят, телепатический раппорт работает в обе стороны. Вот только перворанговые умеют хорошо контролировать себя, поэтому воспринять что-либо от них, особенно личное, ведомому сознанию невозможно. Но мне кажется, будто я уловил за кончик какую-то его мысль, причём даже не мысль, а, скорее, чувство. Самый хвостик. И тут же ударило в затылок пониманием: что сейчас делать и как.

— Вот оно что, — выдавливаю из себя самую гадкую усмешку, на какую способен. — Нежные печеньки! И какова она в постели?

— Идиот.

В голосе Дивномирова сквозит усталое презрение. Ему даже бить меня не хочется, и это почему-то задевает. Я бы на месте полковника обязательно сунул зуботычину. Просто чтобы обозначить конкретнее, кто тут из нас двоих сортирный дневальный. Но ни грамма превосходства, лишь удушающее громадное презрение пополам со снисходительной жалостью к скудоумному. Бесит! Убил бы! На кулаках пригорает, смотрю, и точно, пламя пляшет. Убираю огонь, стараюсь на мерзкую усмешечку не реагировать. Приём такой есть, когда не в глаза, а в переносицу взгляд упираешь. И голову не опускаешь и в то же время оппонента не видишь.

И никто ничего тебе сказать не может, потому что в Уставе не прописано чётко, в какую конкретно область начальственного рыла ты в таких ситуациях смотреть обязан.

Дивномиров внезапно поднял ладонь, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему одному. Кивнул мне — даже голос у него изменился:

— В ангар. Ведут пленного.

Пленный — это хорошо, думаю. Есть на ком злость сорвать, особенно, если взбесится. А у врага бешеных не меньше, чем у нас. Они же нас не просто так ненавидят, у них целая идейная база под это подведена. Тошнит их, видите ли, от того, что мы вообще, в принципе, существуем в Галактике. Довелось как-то плотно пообщаться кое с кем из них, послушать, что они о нас думают. Ничего нового, в общем-то, большинство наших думает о них так же, особенно те, кто потерял на войне друзей или близких, но с той только разницей, что враг первым начал, а мы защищаемся. Мы к ним не лезли. Нас их проблемы вообще не колебали, хватало своих! Гады. Ненавижу.

… Пойманная машина хороша! Как вся их техника. Зеркальная обшивка, броня, и лишь паранормальное зрение позволяет мне в полной мере оценить чудовищную мощь, заключённую в небольшой «птичке»: компакт-коллапсар!

Однажды я видел, как ударили по звезде из стационарного коллапсара, с большого корабля. Сам болтался снаружи, естественно, кто меня в командный пункт пустил бы. Навсегда в памяти — кипящее пространство на пути луча до его входа в жерло гиперпрокола к центру звезды. Такая жуть, до сих пор снится. И вот нечто, способное на то же самое, только в меньшем масштабе, паркуется прямо под моим носом. Разнесёт же всё к такой-то матери, если не перехватить!

Эпическая драка с вражеским пилотом впечатляет. Они сильные, сволочи. У них броня не чета нашей, лучше, намного лучше. Но я успеваю подбежать лишь после того, как всё уже закончено.

Всё затем, чтобы напороться на смерть открытой грудью. Пафосное сравнение, знаю, но другого не будет. У нас, паранормалов, больше чувств, чем у натуральнорождённых или телепатов. Вышедший из жерла коллапсара смертоносный вихрь ощущается внешним щитом как ушат кипятка на голую кожу. Больно, твою же мать! Больно так, как никогда ещё в жизни. Переломы и шесть часов без обезбола полгода назад после неудачного захода на разбитую палубу — забудьте. Детский лепет.

Если я сейчас упущу эту дрянь, она развернётся в полноценную коллапсирующую спираль. Кораблю — хана, окружающему пространству на две-три световых минуты сферой — хана, и в брешь на внешнем рубеже «Алмазного щита», прикрывающего планетарную локаль, ворвётся враг. Надо думать, кружит на периферии и давно уже ждёт такой возможности!

Пытка длится, кажется, вечность, субъективно так уж точно, потом я вижу, как эта Ламберт окончательно теряет сознание, но ещё держу, держу сам… ещё немного… ещё… и ещё… твою же мать, бьётся в мозгу единственная мысль, твою же гребаную мать! Потом вихрь распадается с грустным «квак». Боль уходит, оставляя вместо себя лишь память о боли. Тоже ничего приятного, но хотя бы можно терпеть без риска сойти с ума окончательно.

Минуту! Целую минуту я держал эту дрянь один!

Кажется, я произношу эту фразу вслух.

— Задумайтесь о квалификационном тесте, юноша, — кивает мне Дивномиров, промокая платочком лоб. — Ваш официальный индекс Гаманина явно не соответствует настоящему.

Кривлюсь, но молчу. Радость от того, что выжил, стремительно свистит в вакуум. Лучше бы умер! Геройски преодолевая, ага.

Потому что как мне жить дальше? Жить и жить — дальше. Оболганному по самые уши… нет, вспоминать не хочу, слишком страшно, вспоминать. Капитан наш, сука. Постарался. Ненавижу! И Аделина тоже.

Аделину я понять до сих пор не могу.

Адская красота: огонь и хрупкость. Острый ум, не зря считается одной из лучших в своём отделе.

«Иди ко мне, мой мальчик», —

голос, которому невозможно противиться даже и сейчас, когда я уже знаю всё.

Ей нужен был Саблин. Только Саблин. Наш сука-капитан, что она в нём нашла только… Вызвать ревность, заставить дёргаться, завоёвывать снова. Наверное, она сейчас довольна. Хихикает над дурачком, впервые в жизни влюбившимся по-настоящему. И на поединок не вызовешь! Потому что не боец она, как эти все здесь вокруг. Потому что от моего удара умрёт. И знает об этом. Знает, что можно. Можно делать со мной всё, что захочется, и не получить за это в рыло.

Ненавижу.

Я ведь любил её. И даже до сих пор, кажется, люблю, хотя и ненавижу. И её ненавижу, и себя ненавижу, и… Тьфу, в голове цветная метель, как после хорошего удара в челюсть.

Да, лучше не скажешь. Аделина. Тёмные прямые волосы, серые глаза, острая косточка на худом запястье, маленькая грудь… Смех, тихий, торжествующий, колокольчиками под черепом, серебристым ледяным эхом. Удар в челюсть, да. Потом под дых. И пинок в штрафную эскадрилью, под начало к последней из Смитанарухов.

Вон она, эта самая последняя, смотрит на меня, стоит у вражьего трупа и меня ненавидит, была бы паранормалом, осталась бы от меня горстка кварковой пыли. Взгляд белый от лютого бешенства:

— Отошёл. Сейчас же!

Аж в ушах звенит от её ора. Я сначала даже не влетаю, чего она агрится, настолько её крик переходит почти в ультразвук, а потом доходит. Ах, ты ж, тварь ты такая! В голову ей моча ударяет, что я могу падаль эту вражью пнуть, да вот ещё, не хватало мараться, и по себе судить меня — нечего. Это ведь у Смитанарухов принято было головы врагов показательно топить в выгребных ямах и отстойниках, не у другого кого!

Но глотку перехватывает внезапным спазмом, и чёрное слово застревает намертво. Ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть, ни выматериться. И тут я ловлю внимательный взгляд Дивномирова. Его штучки! Его поганые телепатические штучки!

— Подавление центра речевой активности, — объясняет он невозмутимо чуть погодя. — Чтоб язык твой поганый не молол ерунды.

Вот она, месть. Вполне в духе перворангового мозгоклюя. А ты чего ждал, Илюшенька? Что он забудет недавнюю стычку?

И всё-таки спал с нашим капитаном! Иначе не защищал бы так. Мстительно додумываю порнушную сцену, телепатов надо давить их же оружием.

«Идиот», — обжигает меня ответным лютым презрением.

Долго я после этого в зеркало смотреться не мог, как увижу свою физиономию, так и слышу этого «идиота», в эмоциях и красках.

Позже, когда улеглись все страсти, вражий труп отвезли в морг, трофейной машиной занялись техники, я решаю пройтись по отведённой нам палубе. Личное время, имею право. Всё-таки здесь не строгий режим, на строгом — управление боевым истребителем не доверили бы. За пределы выходить — ни-ни, огребёшь веселья в виде суточной отсидки в одиночной. А внутри делай что хочешь. Вешаться только не пробуй. Просто — не пробуй, и всё.

На палубе, судя по карте, имелось несколько релакс-зон, в том числе две так называемые обзорные площадки с видами окружающего космоса. Темно, тихо, звёздный свет, для полного счастья только градусов не хватает, но где я их возьму… Нет, пилоты надираются регулярно, сам видел пьяных в задницу, так что снабжение тут налажено. Но со мной никто не поделится, нечего даже думать. Смотрят, как на говно. Ну, и не больно-то надо…

Беру кофе, по знаку паранормы. Такой кофе никто, кроме пирокинетика, не получит, а если получит каким-то образом и хватит ума выхлебать, то сдохнет в корчах. Там от собственно кофе одно название, в основном, дикая смесь стимуляторов, положенных при нашей генетической модификации. Пью — отвратительно на вкус. Подогреть бы, но нельзя, это пойло кипящим не употребляют. И что мешает добавить в него банальный этанол? Хотя бы вкус его!

Смотровая площадка — дальняя, на ней редко кто бывает, потому что идти далеко. Многим лень. Мне самому лень, но хочется побыть одному, просто одному, смотреть на звёзды, изображать из себя столб и ни о чём не думать, не вспоминать, не жить…

Я настолько настроен на предстоящее тоскливое одиночество, что не сразу замечаю тень, оккупировавшую мою площадку. Здесь уже сидит кто-то другой, релакс не задался… но прежде, чем я успеваю развернуться и уйти, в меня летит какой-то предмет

А следом за ним выдвигается мрачная маленькая фигура с распущенными — длиной по колено! — светящимися призрачной зеленью патлами. Глаза на тёмном лице загораются всё тем же зеленоватым безумием, и я вскидываю руки, рефлекторно выставляя огненный щит: некротипик! Посмертный слепок ауры жившего когда-то паранормала-пирокинетика… оживший кошмар любого ребёнка Старой Терры.

Всё, Ветров. Допрыгался. Хотел сдохнуть? Вот сейчас в самый раз…

Огненный щит сжигает полумрак обзорной площадки, и я вижу, что ошибся. Какой к хвостам поросячьим некротипик! Капитан наша. Пьяная в жопу. Глаза к носу съехались, волосы распущены. А длинные, однако. Почти до колена…

Сбрасываю огонь, и в темноте волосы Шаоры Смитанаху вновь вспыхивают зловещим призрачным огнём. Серебро с зеленью, слишком узнаваемое, чтобы спокойно его наблюдать. Я ведь вырос на «Хрониках метели», это у нас на Старой Терре культовый цикл для детей и подростков, а какие по нему шикарные развлекалки снимают… В стиле «ужасы нашей планеты».

— П-шёл вон, — язык у неё заплетается, но слова разобрать ещё можно. — Вон пошёл отсюда! Это мое… мне!

Но координация уже ни к чёрту. Уворачиваюсь, кулак летит мимо, она теряет равновесие, но успевает себя подхватить. А ведь я могу ей накостылять, реально могу. Поквитаться за все унижения. Даже в опьянении она остаётся серьёзным противником: другой бы уже влип мордой в пол, а она — нет, успела подхватить себя. Нехорошо бить женщину, говорите? Но, простите, раз женщина пошла в действительную армию, то она уже не женщина, а солдат. Солдата же бить можно, в ряде случаев — нужно, а вражеского солдата тем более нечего щадить.

А уж такую, как наша капитан…

Мелькает нехорошая мысль: вот он, мой шанс оказаться сверху. Пожалуй, смогу. Может быть, ей даже понравится.

Ну да, потом она потом проспится и не вспомнит ничего.

Несчитово.

Я хочу ей навалять, когда она будет в полной силе! Вот это будет чистая победа. Без помощи со стороны этанола. А пока отбираю у неё вторую бутылку, которой она собирается меня огреть. Не пустая, надо же. Сама бутыль — пластстекло, оно лёгкое, но если жидкость почти до горлышка — то вполне себе увесистое орудие преступления. Пропустишь удар, скажем, в висок, тут же отрубишься. И хорошо, если без сотряса обойдётся.

Пока капитан визжит, чтоб отдал сейчас же, а не то мне кирдык, быстро отхлёбываю прямо из горла.

Твою мать! Там что, стопроцентный спирт⁈ Судя по ощущениям — да.

Капитанский кулак врезается мне под дых, и ещё, кажется, прилетает по шее, ребром ладони: классика жанра под названием «неуставные отношения». Но пальцы не расстаются с трофеем даже в короткой бессознанке. Первое, что обнаруживаю, приходя в себя, — бутыль, крепко зажатую в руках.

— Идиот! — ненавистный голос доносится словно бы через толстое одеяло. — Это же

дайсоршт. Это же не для людей, вон метка, не видишь, что ли⁈ Тебя сейчас в морг унесут, придурок!