Глава 4

Илья

Темнота падает резко, будто сознание выключают рубильником.

Прихожу в себя внезапно, рывком. Пытаюсь вспомнить, не вспоминается ничего. Где я⁈ Сердитые голоса в отдалении, похоже, я лежу… да в больничке я лежу, вот что! Эти удобные, подстраивающиеся под очертания тела, капсулы с обычным армейским лежаком не спутаешь. Чёрт… что случилось⁈

В памяти ничего. Вот вообще. Совсем.

Хочу встать, но что-то останавливает, потом понимаю, что именно: голоса. Говорят обо мне. Раз обо мне, то неплохо бы выслушать!

— … интоксикация. Четыре дня минимум.

Вместе с голосом — женским — приходит паранормальный отклик: целитель, обалдеть. Не последнего ранга. Я таких раньше в глаза не видел, редкие они потому что, а уже сейчас и подавно глупо было бы надеяться на приём у специалиста подобного уровня. Что она здесь делает⁈

— Вы о чём думаете, балуясь дайсорштом? — голос целительницы дышит вакуумом. — Капитан боевой эскадрильи — наркоман, отлично звучит, не находите? Списать вас к писям вражьим на гражданку…

Ого. Знаю, что профессия у врачей — не розовые облака, но чтоб такими выражениям изъясняться… Хлеще сержанта, честное слово!

— Сейчас не спишете, в виду осадного положения, — а это уже капитан.

Смитанаху, вспоминаю имя. Шаора Смитанаху. Та самая сучка с фиолетовыми патлами, что сходу наваляла мне перед всеми в первый же мой день здесь.

Здесь — это в штрафниках. Меня судили. Был трибунал…

— Значит, отстраню от полётов! По причине недееспособности.

— А кем замените? — с угрюмым любопытством спрашивает капитан.

— Вашу мать! — и по уровням да подсобкам, большой космический загиб с уклоном в чинтсах-матерный.

У гентбарцев очень выразительный язык. На нём можно выразить любую боль каких угодно размеров и сложности. А главное, в армии он известен всем. Попадаются иногда дуболомы из глухих углов Федерации, где эсперанто не знают, так вот с ними иной раз лишь на чинтсахе и договоришься. Фразами, где приличными бывают только предлоги. А зато доходит быстрее ментальной связи. И сразу принимается к исполнению.

— Я вам блок поставлю, — голос врача дышит злобной яростью. — Ещё попрошу телепатов, чтобы императив кинули насчёт выбросить за борт все ваши запасы. Дайсоршт, додуматься же надо было!

Голоса отдаляются, скоро уже ничего не могу расслышать. Начинаю засыпать… но такое состояние нехорошее, не то сон, не то не сон, не поймёшь. Дайсоршт, сказала врач.

Дрянь.

Чужое присутствие выдёргивает из дрёмы. Открываю глаза — она! То есть, капитан Смитанаху. Сидит рядом, только что за руку не держит. Навестить пришла? А я её звал⁈

Но грубое слово застревает в глотке: блок, поставленный Дивномировым, никуда не делся. Я по-прежнему не могу говорить.

— Живой? — спрашивает капитан.

Молчу. Она совсем по-человечески пожимает плечами, встаёт и, уже у порога, бросает через плечо:

— Красивые были лошадки…

Сажусь, обхватываю голову руками — боль от такого простого движения настолько сильна, что сдохнуть и не встать. Наркотическое похмелье. Я слышал про дайсоршт, самому только пробовать не приходилось. Изначально эту дрянь употребляли воины алаурахо, чтобы не чувствовать страха в бою… потом вещество пошло в народ. Для них оно вроде как не сильно токсично, хотя привычку вызывает мощную, а вот для нас… Не помню ни хрена! Какие лошадки⁈

Свожу вместе кончики пальцев — вместо огня лишь слабое тепло, уколом ужаса — а вдруг это навсегда⁈ Самое страшное, что только может быть в жизни пирокинетика: полная потеря контроля над паранормой. Жить, как натуральнорождённый, без возможности сгенерировать даже простенькую искорку, без паранормального зрения, без привычной неуязвимости… где-то лет до 60, не больше, потому что заложенное в гены скачкообразное старение никто и никогда не отменит… бр-р-р!

Лучше застрелиться.

Пальцы окутывает слабенькое, но вполне живое пламя. Можно выдохнуть и расслабиться: паранорма на месте. Умываюсь огнём, боль отступает. Не так, чтобы совсем, но глаза на затылок уже не лезут.

Снова приходит сон. Какой-то мутный, плотный, серый, сознание болтается на грани, и спишь и вместе с тем не очень-то спишь, и просто плохо тебе. Очень плохо. Мысли словно пропитанная мутной водой губка, тягучие, медленные, муторные. Длится всё это вечность. А когда прихожу в себя, вижу в палате целителя.

Вот это кадр, скажу я вам! Маленькая, тощая, с гладким личиком злого ребёнка, короткий ёжик седых волос, на удивление изящные руки. А в паранормальном спектре силищей от неё прёт так, что я бы, честное слово, в драку с нею не полез бы ни за что, даже ради самоубийства. Повеситься можно и самостоятельно, на ремне над унитазом. Без помощи со стороны этой жуткой женщины.

Капитан медицинской службы Хименес, врач-паранормал первой категории, написано на бейджике. Ещё один удар: доктор Хименес легенда. Сколько я о ней слышал, но вживую видеть не довелось. Что она тут делает? У нас, штрафников⁈

— Голова болит? — спрашивает деловито.

Ответить не могу, киваю, и зря, как выясняется. Мозги сворачиваются от боли в трубочку, и эта трубочка дребезжит по опустевшей черепушке как железный шарик в пустом жестяном жбане.

— Наркотическое похмелье, — комментирует моё состояние Хименес. — Как вам в голову пришло хлебать жидкий дайсоршт?

Молчу. Откуда я знал, что там дайсоршт, думал, обычная водка. Этанолом даже гентбарцы не брезгуют, так что средство универсальное. Но дайсоршт, конечно, совсем другое дело.

Хименес не прикасается ко мне, но боль уходит, сменяется приятной прохладой, и хочется сидеть так бесконечно, подставляя лицо живительным струям… как дома, в детстве, под тёплым весенним снегодождиком…

— А почему говорить не можете? — подозревает неладное целительница. — Повреждение речевого центра вследствие тяжёлой наркотической интоксикации?

Ищу взглядом свой терминал — мне его, конечно же, оставили, должен рядом лежать, и точно, вот он. Активирую экран и объясняю:

«Ментальный блок. Полковник Дивномиров».

И в ту же секунду взрывается сверхновая. На Дивномирова бешено рычат по связи и требуют явиться немедленно. Капитан не равен полковнику, всё так, но если капитан — целитель первой категории, то полковнику только и остаётся, что прибыть по первому слову и исполнить приказ. Снять блок, то есть. Полностью.

— Теперь скажите что-нибудь, — требует от меня Хименес. — Я должна проверить, восстановилась ли речевая функция полностью.

— Богатый у вас словарный запас, док, — говорю с искренним уважением.

Отмахивается:

— С волками жить…

Молчу. Нашла волков. Но взгляд Дивномирова мне категорически не нравится. Как два дула. Сразу чувствую на лбу горячую точку лазерного прицела, не слишком приятное ощущение. Ну да, Хименес уйдёт, а он останется. Твою ж мать.

— Простите, а что вы делаете здесь, док? — спрашиваю у Хименес. — Разве вам по рангу возиться с осуждёнными?

— У меня, — говорит, усмехаясь, — научный интерес. Например, сегодня буду писать статью «О влиянии жидкого дайсоршт-концентрата на мозги пирокинетика при первичном приёме». Заодно рекламацию составлю тому репродуктивному центру, который ваш эмбрион собирал.

Ничего не понимаю. Это-то тут при чём⁈

— Пьяный пирокинетик, — терпеливо объясняют мне, — должен падать на пол без сознания, а не творить под галлюцинациями всякую херню.

— Обзорная площадка… — заикаюсь я.

— Нет её больше. И не скоро ещё появится.

Чёрт. Не помню!

— Ещё бы вы помнили!

— А… достать из моих мозгов память о тех событиях можно? — спрашиваю у Дивномирова.

Тот молчит, подпирает спиной стенку, и по кислой роже видно, что свою порцию люлей от доброго доктора уже получил.

— Дашь согласие на полный ментальный скан? — спрашивает с ехидцей.

Полный скан — это дрянь, без вариантов, но меня несёт, остановиться не могу. Что там были за «красивые лошадки», проклятье! После которых от обзорной площадки ничего не осталось.

— Бесполезно, — заявляет целительница прежде, чем я открываю рот дать согласие. — У человека дайсоршт стирает память с гарантией. Этакая химическая ментокоррекция без права на обратную сборку. Думайте другой раз прежде, чем хлебать всякую гадость, пилот Ветров.

Яда я получаю сверх меры, ничего скажешь. Но делать нечего, приходится терпеть. Наконец-то меня признают годным к дальнейшей службе и отправляют обратно. Сортиры чистить, угу. Сорок дней моего проигрыша ещё не закончились.

* * *

… Обзорная площадка опечатана и заперта, мог бы и догадаться. Но, если вспомнить план, через два перехода есть вторая. А всего на нашу палубу их четыре. И мне снова не везёт: место занято.

На фоне звёзд — два силуэта. Женских. То есть, не гентбарцы какие-нибудь, а люди. По крайней мере, одна из беседующих. Голос второй я узнаю: капитан. Разговаривают приглушённо, но на слух я не жалуюсь. Я бы ушёл… если бы не моё имя.

— Не жди, что скажет тебе спасибо, — ворчит собеседница капитана, и я узнаю голос Ламберт!

Вот дела. Разговаривает, надо же. От долгого молчания голос сиплый, а может, сам по себе у неё такой голос, да и кого это волнует!

— Хименес что гнилопадная пиявка с Аркадии: вцепилась — не отпустит. Зачем ты её вообще вызвала?

Молчание. Смитанаху сводит вместе кончики пальцев, я хорошо вижу её профиль, отчёркнутый звёздным светом: высокий лоб, прямой нос с характерной для всех алаурахо горбинкой, полные губы…

— Не хотела, чтобы Ветров умер, — неохотно говорит капитан.

— Надо было звать меня. Я паранормальный блок на тебя не навесила бы.

— Ты бы убила его.

— Нет.

— Вы не ладите.

— Нет.

— А то я не вижу!

— Это он не ладит, — угрюмо сообщает Ламберт. — Мне — плевать.

— Точно плевать? — сомневается капитан.

— Боишься, убью его?

Меня очень занимает ответ. Неужели бравый капитан действительно боится, что меня убьют? А какая ей разница-то⁈

— Подслушивать нехорошо, Ветров.

А-а, проклятье! Нанис Феолис, гентбарское рыло. Между прочим, самое настоящее оно, не мужчина и не женщина. К размножению не способно, к сексу тоже, хотя согласно правилам межрасового этикета обращаться к чабис следует в женском роде. Не знаю, с какого перепугу. На девушку совсем не тянет, с такими-то плечами и кулаками.

— Что, малинесвельв оформили уже? — спрашиваю ядовито.

Малинесвельв — это брак по-гентбарски. У них там всё сложно, с их-то двенадцатью гендерами. Настоящие супружеские обязанности возникают только лишь между крылатыми, но и с бескрылыми начало совместного проживания мило оформляется официально, в глухих углах так даже и с чем-то вроде свадьбы, размах которой зависит от благосостояния семей молодожёнов. Брак между гентбарцем и человеком обычно заключается ради какой-то выгоды. Всякие там наследственные права, усыновление детей и прочее в том же духе. Любви в нашем понимании там быть не может в принципе, только дружба. Поэтому супружество оформляется исключительно по общефедеральному закону для межрасовых союзов, а вот малинисвельв — ну, в данном конкретном случае это оскорбление.

Проглотит? Или взбесится? Ставлю на второе!

— Хочешь об этом поговорить? — с улыбкой тихого маньяка спрашивает Феолис.

Чабис, то есть, по гентбарской табели о гендерах, солдат. Причём слишком умна для чабис, большая редкость, так-то они обычно тупы, как пробки, и живут от приказа до приказа. Идеальное пушечное мясо, но только не Феолис. У неё, в отличие от большинства товарок по гендеру, есть мозги. Плюс приличный боевой опыт.

Она меня отметелила тогда только потому, что я сам, дурак, зазевался, не сообразил, что одинокая чабис — серьёзный повод задуматься, они ведь никогда сами, без командира, не действуют. Сидят себе у стеночки, ждут приказа. А если такая — одиночка, то это всё. Любой подлянки жди. Когда чабис сама себе командир, тут возможны какие угодно варианты, и все — не в твою пользу.

— Давай, — киваю. — Поговорим!

Самое уязвимое место у любого гентбарца — антенны пространственной ориентации, спрятанные в волосах. Выглядят как тонкие плотные пружинки, не знаешь — не заметишь. Но если намотать на кулак и слегка подпалить огоньком, получится неплохо. Всё равно, что нож у горла для человека.

А-а, не нравится? А чего же ты ждала, Феолис⁈ Не надо было за глотку тогда хватать. Я не злопамятный, я всего лишь злой и на память не жалуюсь.

И тут нас отбрасывает друг от друга неодолимой силой. Меня прямо в стену впечатывает, по ней и ползу, каким-то чудом остаюсь на ногах. Оборачиваюсь, невольно ожидая увидеть изрядную вмятину. Но нет. Стена целая…

Мимо проходит Ламберт, взгляд стеклянный, руки у пояса. Понятно, от кого прилетело. Феолис тут же бежит следом, но потом оборачивается и посылает мне нехорошую ухмылочку, мол, разговор ещё не окончен, человек. Кто бы сомневался…

— Неуставные отношения, рядовой? — спрашивает Смитанаху.

— Так точно, госпожа капитан, — отзываюсь по Уставу.

Ещё полагается при этом преданно есть начальство глазами, но не могу. Для этого надо снизу вверх смотреть, а при нашей разнице в росте не получится.

Она хочет что-то сказать, но тут сигнал сквозь нейрошунт — по мозгам, по нервам: тревога!

Капитан меняется в лице и бежит в ангар, я бегу следом. Нет, на вылет сейчас меня не возьмут, но не с обзорной же площадки наблюдать за боем! Я — в резерве, надо будет, поднимут и резерв, значит — дежурить в ангаре в полной готовности.

Птички уходят в раскрытый зев шлюза; придёт время — полечу вместе с ними и я.

Как-то враг вне плана начинает атаку. Подкрепление вызвали, что ли. Наверное, им обидно столько времени с нами возиться… Хотя что и как именно во вражьих головах нагажено могут сказать только ксенопсихологи. С меня же достаточно того, что я их убиваю. В бою.

Полковник Дивномиров в ангаре, замечаю его не сразу. Но он ловит мой взгляд и кивает, мол, подойди. Куда деваться, иду.

— Готов? — спрашивает серьёзно.

Я-то ждал язвительной насмешки, но тут прямо теряюсь. У Дивномирова такое лицо… и острая складочка на переносице, и взгляд в никуда, типичный для перворанговых, которые зависают в своей инфосфере процентов так на девяносто восемь. То, что со мной общается сейчас, это остаток, контролирующий пространство вокруг тела…

Что, настолько всё серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — кивает Дивномиров, и вдруг протягивает мне ладонь.

На ладони телепата — деревянная подвеска, хитрая загогулина, вырезанная ножом и тщательно отшлифованная. Я отшатываюсь: эта штука принадлежит врагу. Обереги, которые они делают себе на удачу. Что-то, связанное с родовой памятью, я не спец, не разбираюсь, но на вражеской дохлятине подобное попадается постоянно.

— Держи.

— Это ещё зачем? — ничего не понимаю. — Откуда оно…

И вдруг понимаю, откуда. Сняли с той девчонки-пилота коллапсара. Ну, а мне оно зачем?

— Они любопытные, — поясняет Дивномиров. — Держал когда-нибудь старотерранскую кошку? Ну, или в семье кошки были?

Пожимаю плечами. У кого на Терре нет кошек… Где люди, там и они. Особенно в поселениях за пределами городов. Кошка с «горячей» паранормой — визитная карточка любого дома, наравне с саламандрой.

— Наши друзья по разуму, — кривится в усмешке, — по степени любопытства кошек, пожалуй, даже превосходят. Они непременно спросят у тебя, откуда ты взял вот это. И ты им, конечно же, расскажешь. В обмен на чью-нибудь жизнь, не обязательно свою…

— Не собираюсь попадать к ним в плен, — угрюмо сообщаю я.

Дивномиров кивает:

— Умрёшь героем, разумеется. Но война есть война. Подцепят гравилучом, затянут к себе, что ты им сделаешь. Ты даже убить себя не сможешь: сначала не успеешь, а потом тебе попросту не дадут это сделать. А вот трофейная штучка может облегчить твою участь.

— Не собираюсь с ними торговаться!

Бред. Предлагать такое… нашёл кому. Ну, Дивномиров… неудивительно, что капитана покрываешь, и с наркотой, и вообще… и эту Ламберт туда же. Одного поля ягоды!

— Идиот, — цедит полковник через губу. — И всё же ты возьмёшь трофей. И не посмеешь испортить либо выбросить.

— Не имеете права!

Да где там, что я против ментального воздействия перворангового могу выставить⁈ Это тебе не гентбарку-чабис в драке за антенны дёргать! Тут навык нужен, равноценный ранг… сама паранорма, чёрт возьми! Не совместимая, на минуточку, с моей.

Но вместе с психокодами или что там Дивномиров мне приготовил, улавливаю очень неприятную… как бы назвать… как телепаты это всё зовут… мыслеформу, вот, вспомнил!

В ментальном пространстве вокруг внешнего периметра «Алмазного щита», закрывающего нашу локаль, идёт бой. Не такой, как в реальном космосе, где ракеты против ракет, таран в лоб против тарана, совсем другой, но от того не менее страшный.

Ранжированные телепаты против атаки врага…

Как можно создавать роботов, способных влиять на телепатическое инфополе, меня не спрашивайте. Я всего лишь пилот, разжалованный в рядовые по несправедливому обвинению. Но враг умеет управляться с локальными инфосферами вроде нашей. Главная уязвимость телепатов — их критическая зависимость друг от друга. Вместе они сила, но если разбить их общность, оборвать связывающее их сознания в единое целое информационное поле, то высшие ранги погибнут, низшие словят нехилый ментальный шок, и наступит жопа. Полновесная такая, размером с хорошую чёрную дыру, задница. А ну-ка, половина личного состава получит полную либо частичную недееспособность!

И тут уже — прорывайся, дави, взрывай, ты выиграл.

Наше инфополе пребывало на грани. Ещё немного, и случится обрыв. И если смерть неизбежна, то остаётся лишь продавать свою жизнь подороже. Нанести, погибая, максимальный урон.

В том числе и через ловушки в сознаниях тех, кто, возможно, угодит в плен и на допрос. И тут уже все средства хороши. Права нетелепатов? Забудьте. Выжившие получат компенсацию.

Если, конечно, выживут.

На что надежды не осталось уже никакой.

Когда чужая воля сползает с твоего разума, ощущения словами не передать. Как будто до этого сидел в плотном коконе удушающей ваты, а сейчас вдруг освободился и дышишь полной грудью, и какой же воздух вкусный! Именно этот, пропахший металлом, озоном, техническим очистителем воздух даже не первой свежести, а сто двадцать второй, система фильтрации барахлит и в полной мере не справляется. Всё заняло меньше секунды, а усталость такая, будто двое суток мотался на вылете, уходя от атак и контратакуя в ответ!

— Предупреждать надо, — говорю Дивномирову, расстегивая ворот.

Тот пожимает плечами. И вместо ответа приваливается боком к пустой технической платформе, которую я замечаю только что, но на самом деле она тут, скорее всего, стоит давно. Руки у полковника дрожат, как будто он наглотался этанола или этого… дайсоршта… и я ещё ничего не понимаю, но спину вдруг продирает липким холодом страха, а потом страх обретает конкретную форму.

Как во сне.

Как в страшном гребаном жутком сне, и не вырваться и не закричать: время замирает, ни туда и ни сюда, одно мгновение как бесконечность. Для меня. А для Дивномирова время заканчивается резко, одним страшным рывком.

Полковник роняет голову и сползает по боку платформы на пол, из-под плотно сомкнутых век ползут тяжёлые, тягучие капли крови — как слёзы.

То, чего Дивномиров так боялся, заканчивается в один миг.

Конец нашей локальной инфосфере.

И я вырываюсь наконец-то из страшной капсулы бездействия, ору что есть силы в коммуникатор, объявляя последний уровень тревоги: красный.