Глава 26

Долго вышагиваю по террасе, туда-сюда. Возможность общаться через губу с высоким чином из вражеских спецслужб так, чтобы серьёзная ответка не прилетела, дорогого стоит. Но одного злорадного удовлетворения мне сейчас мало.

Семнадцать миллионов! И они готовы всех убить только за то, что какая-то, относительно небольшая от общей численности, стая родственничков решила, что поймала бога за бороду и пора устанавливать свою власть. В разум не вмещается.

Всех абсолютно! Почему-то приходит в голову доктор Хименес, легенда среди врачей-паранормалов, — родись она в корне оммарао, и её тоже⁈

Не выслать куда-нибудь за пределы родного пространства, чтобы в поте лица новые планеты осваивали. Именно убить. От попытки представить себе, как всё будет происходить, особенно с детьми, конкретно с младенцами, меня тошнит до зелёных пятен перед глазами.

Но самое жуткое в страшной и неприглядной правде: в Федерации

тоже

убивают детей, достаточно вспомнить слова Ламберт о Дельта-Геспине. Вот она, точка соприкосновения с врагом! Из серии «провались оно всё в чёрную дыру без возврата».

— Чего смотрите? — вызвериваюсь я на болванов-охранников. — Смешно вам обоим, да?

Смотрят мне в переносицу, в стеклянных взглядах у обоих Устав и нежелание нарываться на втык от командира. Понимаю и сочувствую, сам через учебку со злыми сержантами прошёл, но не могу удержаться:

— Вы оба вообще разумные особи? Или биороботы какие-нибудь? Что, всего два психокода в одной на двоих извилине: могу стрелять, могу не стрелять?

Молчат, ничем не показывают, обиделись или нет. Возможно, после смены, за кружкой чего-нибудь горячительного, проедутся вместе с приятелями по моей родословной. Плевать. Подраться с ними, что ли…

Не получится. С теми сверхвозможностями, какие вскрылись во мне во время боя с желтоголовым, я могу только убивать. Убивать рядовых за исполнение приказа мне претит, довольно уже смертей, я не убийца и не кровожадный маньяк.

Мне душно, жарко, злобно, я понятия не имею, что же мне делать теперь дальше. Всё вокруг дико раздражает своей чуждостью. А больше всего бесит безделье. Оно не лечится сержантским «упал-отжался». Ни тебе выпить, ни подраться, — ничего. Вот жизнь настала, хоть вешайся!

Меня вызывают по связи и сообщают, что хотят показать мне младенца, дочь Теллирема, и её маму. Представить, так сказать, наследницу ко двору. Девчонке ещё и года нет, что её представлять!

— Оставьте их в покое, — отказываюсь я. — Вот очухается их любящий муж и папочка, ему и показывайте, мне не надо. Только следите, чтоб никакая сволочь им не навредила!

Но это они и сами, без меня, прекрасно понимают. Золотая девочка, бесценная, особенно если папка её всё-таки умрёт.

Вечер тянется жёваными соплями. От нечего делать иду в медблок.

* * *

Шаора спит. Крышку терапевтического саркофага откинули, беречь от внешней среды раненую уже нет необходимости. Осторожно, чтобы не разбудить, я устраиваюсь на плавающем сиденье рядом с капсулой, смотрю, как спит моя любимая женщина. На губах улыбка, видно, снится ей что-то хорошее. Не всё ж плохое было в её жизни, не только ярость войны и боль потерь, но и что-то хорошее непременно! Тянет поцеловать её, бережно, мягко, коснуться её губ своими губами…

Сдерживаюсь. Спит Шаора не сама по себе, а под воздействием препаратов. На глазах гладкая медицинская повязка, раненая рука по локоть скрыта в регенерирующей капсуле. Мелкие порезы и ссадины закрыты прозрачным гелем. Дышит самостоятельно, поддержка терапевтического саркофага минимальна.

Пусть отдыхает, приходит в себя. Я подожду. Я буду ждать столько, сколько понадобится!

Такая маленькая, такая беззащитная! Я помню о том, как больно бьёт её кулак, когда она по-настоящему зла. Помню, как она наказала меня в первый же день, за глупость и самонадеянность, отправив чистить зубной щёткой общие санузлы. Сейчас уже смешно, да. Как я бесился, из себя выходил, надутый пустозвон. И как полковник Дивномиров мне, идиоту, мозги вправлял…

Дивномиров. Отдельная боль. Сходу вспоминается Теласву лиданум, коллега Дивномирова с вражьей стороны забора. Оба они на службе, не оставляющей никому шансов на пряники.

«Мы не убиваем детей!»

«Убиваете».

Нечем дышать и нечем возразить. Теласву лиданум безжалостно права в своей уверенности.

Скиапфарабу. Мятежный мир, утонувший в крови и пепле. Выжили не все. Чёрное озеро перемешало память всех нас, и детство Шаоры, опалённое мятежом отца, теперь живёт и во мне тоже. Стоит только подумать, хотя бы даже и вскользь, как приходят воспоминания, хлёсткие и обжигающие, как плазменный удар в лицо.

Белокаменные города на склонах гор, и они же, сожжённые в ноль. Пронзительно-синее чистое небо и оно же в разрывах, десантных ботах Федерации, изрыгающее смерть.

Слишком страшная память, стараюсь лишний раз её не касаться, чтобы не сойти с ума.

Здесь — Мидерайд, материнская планета клана Ми-Грайонов. И тоже выжили не все.

Если и есть что-то между нами, Человечеством и оль-лейран, общее, так только это. Жажда власти, месть, амбиции, реки крови. Любим, умеем, практикуем. И ничем не перешибить.

Волосы у Шаоры начинают отрастать. Вьются мелкими колечками, виски полностью лиловые, седина на её манер… ещё бы! Скриплю зубами. Яростно жалею, что желтоголового Оммари нельзя убить второй раз! А то я бы с удовольствием. За всё, что он сделал моей женщине!

Всё-таки не выдерживаю, окутываю ладонь мягким прозрачным огнём и глажу Шаору по щеке. Она чувствует тепло даже сквозь медикаментозный сон, улыбается. Ну, да, она из жаркого мира. Разумеется, ей нравится мой огонь. А мне нравится смотреть, как ей хорошо. Нежности столько, что я тону в ней головой.

Всё бы отдал до последнего, лишь бы Шаоре не пришлось больше страдать.

Если это не любовь, как уверял меня Теллирем по дороге к чёрному озеру, то что тогда любовь?

* * *

Навещаю Теллирема.

Лежит в реанимационном модуле, крышка прозрачная, лицо прекрасно видно. Раны покрыты прозрачной желеобразной субстанцией, выглядят на мой немедицинский взгляд отвратительно. Если присмотреться, то можно заметить тонкие мягкие капилляры, уходящие от субстанции внутрь, в раневые отверстия.

Не могу понять, насколько всё плохо, и как идёт регенерация, по плану или с проблемами. На первый взгляд вроде как без сюрпризов. А там кто его знает. В раны попала молекулярная броня желтоголового и там, внутри, растеклась в своё удовольствие. Повреждений может быть куда больше, чем на первый взгляд кажется.

На плече у Теллирема старый рваный шрам, выглядит нехорошо. Не удивлюсь, если сустав не родной, заменили… Когда и где он так попал? Тоже братец постарался?

— Откуда это у него? — спрашиваю я у врача.

— Техногенная катастрофа в третьем инженерном поясе одного из удалённых локальных пространств, семь стандартных лет назад, — объясняют мне. — Почтенный Теллирем занимался координацией спасательных и восстановительных работ.

— Что же он не поберёгся, — не понимаю я. — Он же не обязан был лично смерти в пасть лезть!

А сам вспоминаю весь наш совместный короткий путь от военной базы мятежника к чёрному озеру. Теллирем и

не обязан Не про него.

— Старший — означает, Первый, — строго говорит доктор. — Почтенный Теллирем оказался рядом, мог взяться за работу, он и взялся.

— Может, мятежный братец пытался его к предкам отправить, обставив всё как несчастный случай? — озвучиваю свои подозрения.

Доктор пожимает плечами, почти по человечески.

— Спросите у Теласву лиданум, почтенный Ветров, — советует он мне.

Между слов читается: я всего лишь врач, игры спецслужб и покушения не моего ума дело. А я чувствую себя… Не очень хорошо, мягко говоря, себя я чувствую. Я ведь издевался над Теллиремом. Насмехался над ним. Злость свою об него точил.

А он выжил тогда и там, где получил этот шрам. Координировал службы, устранявшие последствия катастрофы. Его тут любят, оказывается, не только по праву рождения, но и за вполне себе конкретные дела. Идеальный правитель?

Да, и потому прикажет казнить отсечённую ветвь. Я не знаю, о чём молиться: чтобы Теллирем выжил или же чтобы он умер. В первом случае я буду знать, что при мне убили семнадцать миллионов, а я ничем чудовищному массовому убийству не помешал. Во втором — я здесь надолго. Пока не подрастёт принцесса клана. Ведь никто, кроме меня, не сможет привести её к чёрному озеру, мне дали это понять категорично и жёстко. Кроме меня и Шаоры, но Шаору я туда второй раз не пущу.

Я замечаю рядом с собой доктора. Он никуда не ушёл, оказывается. Стоит рядом, ждёт, когда на него обратят внимание. Похвальная ненавязчивость, но мне неловко. Как-то я не привык к тому, чтобы с меня сдували пылинки и боялись лишний раз обратиться, пусть даже и по делу. Вот в зубы втащить, и гаркнуть в ухо «ты, дерьмо!» — сколько угодно, но чтоб ловили мой взгляд со всем почтением и ждали позволения со мной заговорить…

— Вы хотите что-то сказать? — спрашиваю я.

— Да, — говорит врач. — На самом деле, положение серьёзное. Пациента из комы необходимо выводить…

— Так выводите, — ничего не понимаю я.

— Не получается, — объясняет доктор. — Мозг уже начал неотвратимо угасать, прогноз плохой.

Меня обливает нехорошим предчувствием. У ощущения повелительная ясность паранормального предзнания: Теллирем действительно умирает. И что будет с нами, мной и Шаорой, когда раненый умрёт совсем? Ясное дело, что ничего хорошего.

Что бы они там ни говорили про хранителя их драгоценной памяти, а организовать золотую клетку и держать в ней на золотой цепи — как два раза плюнуть, причём даже не в невесомости.

— Изменения уже начались, — врач демонстрирует мне результаты каких-то обследований.

На большом голографическом экране — красивое многоцветье графиков, а так же внутренности Теллиремовой черепушки во всех проекциях. Я в этом ни хрена не смыслю. Зато понимаю, что становиться регентом маленькой принцессы — совсем не то, что мне нужно в жизни. Во-первых, подыхать как-то совсем не хочется, даром, что ли, дрался за свою жизнь на пределе сил. Во-вторых, мне однозначно не позволят рулить всем этим кагалом в своё удовольствие. Из-за того, что я не управленец, не интриган и вообще чужой, а значит, тупой, несмотря на озеро памяти. Власть перехватит какая-нибудь могучая кучка сволочей, и как бы не вышло ещё хуже, чем если бы бунт желтоголового увенчался успехом.

Шаора…

Почему-то вспоминаю, как Теллирем заслонил собой Шаору. Он же понимал, что делает, не мог не понимать! Понимал, что на нём — вся его Старшая Ветвь, и он не имеет права рисковать жизнью. И всё равно подставился.

На что он надеялся?

Влюбился, как и я?

А говорят, оль-лейран — бесчувственные брёвна и не способны любить. Получается, способны? Они вообще меня в полный тупик ставят, все байки о них оказались полным дерьмом. Я привык смотреть на них через прицел наведения ракет, а вблизи они не только страшные и непонятные, но ещё и вызывают горькое сочувствие. Я вижу в них личности. Даже в болванах-охранниках есть что-то большее, чем Устав и приказ!

Тру виски ладонями, снова смотрю на Теллирема. Лежит без движения, сволочь. Вне всяких сомнений, готовится помирать.

Но мы же были в том озере вместе! Все мы. Я очень хорошо воспринимаю теперь Шаору, а она воспринимает меня. У нас даже память частично перепуталась, я помню некоторые моменты из её жизни, главным образом, из детства, так, будто сам там присутствовал и всё то же самое пережил! А здесь — стена, тупик, слепая зона. Но не может быть такого, чтобы Теллирем остался в стороне! Что-то от нас перешло к нему, а от него — к нам. Обязательно. Логика подсказывает, что иначе и быть не могло.

А если…

Мысль возникает настолько безумная, что я сходу отвергаю её. А потом задумываюсь. Если чёрное озеро связало нас троих в единое целое, то эта связь должна действовать в обе стороны даже и до сих пор. Что если он до сих пор нас воспринимает? Лежит там, под прозрачной крышкой, всё чувствует, всё понимает, только обратный отклик послать не может, потому что… Да хрен его знает почему! Не может и всё.

Телепаты, я знаю, в таких случаях идут на телесный контакт — в глаза смотрят, за руку берут. Чтобы раппорт восстановить, как они выражаются. В глаза посмотреть — не вариант, веки сомкнуты плотно. Взять же за руку…

Как эта чёртова дрянь открывается⁈

Наверное, моё отчаяние достигает пика. И на эмоциях происходит паранормальный выплеск: крышку капсулы срывает и шмякает о стену, приборы сходят с ума… но я успеваю, схватить Теллирема за руку.

И в душу мне плещет чёрным озером. Снова.

Мы едины, как тогда. Одно сознание на двоих, и мы разделяем общую память, общую боль и общую надежду — как с Шаорой, разве что только без сексуальной составляющей. Всё потому, что Шаора и я — на одной лестнице, ветви как здесь говорят, а Теллирем — выше.

Не зря Шаора называла его Старшим.

Так и есть.

Я-мы беру его-себя за руку и веду к свету

.

Вокруг бушуют запредельные для восприятия паранормальные силы. Для них нет названия, нет чувства, они не подвластны ни контролю, ни пониманию.

Всё во Вселенной устроено, в принципе, одинаково. Глубинная часть, ядро, составляющее суть всего живого. Когда паранорма просыпается спонтанно, она действует на уровне личностной матрицы или души, если так понятнее. Паранормальным потенциалом обладает любой носитель разума. Но у большинства он остаётся непроявленным. Учёные сами не понимают, как это действует и почему.

Почему один определённый набор генов дарит ребёнку способности к телепатии, а другой набор — к пирокинезу? Почему спонтанно прорвавшийся дар никак не зависит от генома, но только пирокинез сокращает срок жизни любом случае, а неограниченный дар может подарить безумно долгую жизнь в несколько веков, примеры были? Почему неограниченный психокинез часто сопровождается умственной неполноценностью, вторичным аутизмом и прочим в том же духе, а телепатия, наоборот, даёт всплеск к развитию интеллекта даже у генетически обусловленных случаев задержки умственного развития? Слишком много почему, и ни на одно из них не существует внятного ответа.

Веер вероятностей ложится в мои ладони снова. От минус бесконечности до плюс безграничности. Где-то посередине золотой путь, идеальная дорога из прошлого в несуществующее будущее.

Туда, где живы проводники наследственной памяти клана Ми-Грайонов, все трое. Я. Шаора. Теллирем.

Ещё миг, и всё исчезает. Паранормальное восприятие гаснет, уходит в забвение. Я снова в палате, верещат сошедшие с ума приборы. Врач смотрит на меня дико, потом смотрит на капсулу, и я понимаю, что для него прошёл всего один миг, не больше.

Теллирем резко вдыхает воздух, и открывает глаза. Мы смотрим друг на друга

— Привет, император, — говорю я ему, стараясь, чтобы голос дрожал не слишком сильно. — Вытаскивай из этого гроба свои кости и принимайся вершить свои императорские дела. Они тебя заждались!

Теллирем пытается сесть, доктор поддерживает его за плечи.

— А ты всё та же квармидная язва, человек, — кивает он мне с царственным величием. — Рассказывай, что я пропустил…

* * *

Ранний рассвет подкрашивает небо утренней синевой. Безумная ночь заканчивается: Теллирем устаёт задавать мне вопросы и проваливается в сон, на этот раз безо всякой комы, здоровым сном пошедшего на поправку. А я сваливаю на свой уровень. В палате без меня теперь жарко: доктору в ближайшее время придётся попотеть, закрепляя результат.

Привожу себя в порядок.

Санузел здесь оформлен под природу, естественно. Подо что же ещё. Вода самотёком бежит сверху этаким весёлым водопадиком, собирается в чашу, из неё уходит куда-то вниз. Даже думать не хочется, каким инженерным чудом это обеспечивается. Всё-таки, находимся мы на дереве, пусть и необычном и самом высоком. Зеркала оформлены в виде гигантских листьев… приглядываюсь, листья и есть. Живые листья с зеркальной поверхностью. Затейники местные, ничего не скажешь. Любители природы…

И в зеркале я вижу то, что всегда боялся увидеть с тех самых пор, как вернулся после боевого ранения отец.

Светлую, с характерным серебристым отливом, седину на висках.