Глава 27

Шаора

До сих пор не могу собрать себя в единое целое. Память продолжает всплывать, пласт за пластом, хотя, конечно, не в таком уже бешеном темпе, как в том чёрном озере, будь оно неладно.

Не зря их зовут Озёрами Памяти. Пытка ещё та.

Обхватываю себя руками за плечи. Я могла оттуда не вынырнуть. Да что там, я и не вынырнула. Если бы не мой Ветров…

Детство, юность, служба в военно-космических силах Федерации — с моей стороны. Многолетние интриги Старшей Ветви Ми-Грайонов — с другой. Бедный мой папа! Его горячее сердце просто и со всей циничностью использовали в своих целях. Ми-Грайонам очень сильно нужна была локаль Скиапфарабу и сопредельные пространства. Они приобретали многое, очень многое.

Теряла Федерация. Теряли мы!

После того, как Ми-Грайоны помогли Скиапфарабу отбиться от федералов, на моей бедной родине снова вспыхнул бунт, уже против моего отца. Его обвиняли в том, что он позвал на помощь тех, от кого наши предки когда-то уходили с боями — к свободе! А теперь свобода снова продана! Кто виноват? Да старший Смитанарух же! Повесить как последнего бродягу, и отродье его повесить тоже, чтобы имя проклятой семьи исчезло из разговоров живых навсегда.

Я чётко восприняла через сознание Теллирема, как всё происходило. Отца убили не федералы. Федералы пришли потом.

Как там сказала когда-то Ламберт?

«Всё, во что я верила, оказалось дерьмом»

.

Отец тогда навесил на меня Долг, который я сейчас совершенно не хочу исполнять! Да, он пытался сохранить мне жизнь, на свой лад: отдавая в руки Ми-Грайонам практически даром. Отец не мог защитить меня как-то иначе.

Теллирему Ми-Грайону я должна была отдать сейчас своё Имя в Озере Памяти. Не отдала! Пошла против воли отца, наперекор всем его договорённостям с матерью Теллирема, почтенной Раласву Ми-Гралиа.

Мой мужчина — Ветров, и я теперь Ветрова, как и он, а прошлое забыто, изжито и сожжено. И так оно пускай и остаётся. Как-нибудь переживу. Не без трещины в душе, но переживу.

Скиапфарабу живёт сейчас. Не сказать, чтобы совсем уж счастливо, но живёт. Ми-Грайоны живут тоже, и даже от мятежа с моей и Ветрова помощью отбились. Тени прошлого пускай остаются в прошлом. Я больше не хочу их кормить!

Ветров, Ветров… губы сами ползут в улыбку. Самый лучший во всей Вселенной. Потому что любимый.

Приходит врач. Он активирует медицинскую маску на лице, заранее интегрированную со зрительным нервом. Зародыши новых глазных яблок уже имплантированы, и операция прошла успешно, но им придётся расти до полноценного размера и функциональности довольно долго, почти стандартный год. Зачем целый год жить во тьме, когда можно в ней не жить?

Кисть руки остаётся пока в капсуле. Быть мне какое-то время однорукой. Мелочи жизни, если вдуматься. Вот летать мне теперь не светит ни при каких условиях, печаль.

Всё, что я умею в своей жизни, это летать.

Неопределённость раздражает. Что теперь будет с нами, мной и Ветровым? И здесь оставаться невыносимо, и в Федерации как ещё примут! Вспоминаю полковника Дивномирова, стоящую за ним федеральную инфосферу, и на душе становится погано.

Всю жизнь я прожила в наведённой телепатами-федералами ментальной иллюзии. Ради моего блага, как сказал Дивномиров. Объяснить бы ему, куда он может засунуть это самое благо! Желательно, с ноги, а потом, когда согнётся, сцепленными кулаками по шее, для усиления эффекта. Но далеко, не дотянусь. И у него первый телепатический ранг. Дохлое дело! Да и не один Дивномиров в ответе.

Я замечаю, что врач как-то странно на меня смотрит. С глубоким пугающим сочувствием. Никогда я не терпела жалости к себе, не собираюсь и сейчас.

— Что? — спрашиваю я. — Не получится восстановить зрение? Говорите прямо!

Репликативное бесплодие не предполагает качественной имплантации органов, выращенных из собственных клеток. Но Ламберт его мне убрала…

— Вы беременны, почтенная Шаора, — произносит врач со всей, возможной в данной ситуации, мягкостью.

Ужас осознания накрывает меня с головой. Потому что я

знаю чей ребёнок. Не Ветрова, родить от

человека

без беспрецедентного вмешательства генной инженерии в моём случае невозможно. Зачатие произошло от того, другого.

Теллирем, Старший, лишил его Имени, а мой Ветров — жизни. Но мерзавец успел оставить во мне часть себя, будь же он тысячу раз проклят в поганом своём безымянном посмертии!

Старательно давлю поднявшийся в памяти ужас пережитого. совершенно. Впору сойти с ума, а я не хочу поддаваться подступающему безумию. Ясный разум нужен мне сейчас, как никогда.

Эх, Ламберт, надеюсь, ты выжила в том бою. С твоей паранормой другого быть просто не может в принципе. А теперь у меня будет ребёнок. Сын или дочь. Благодаря тебе…

Но у врача похоронный вид, и я понимаю, что он меня сейчас начнёт закапывать прямо на месте, причём без наркоза.

— Процедура не из приятных, — говорит добрый доктор, — но рекомендую сделать как можно быстрее.

— Какая процедура? — я знаю, какая, но тяну время.

Мне нужно взять себя в руки. Отключить эмоции, почти человеческие. Невозможно прослужить рядом с людьми три десятка лет и не заразиться их гиперэмоциональностью, особенно в подобных вопросах. У Человечества дополна самых разных пороков, но своих детей в большинстве случаев оно не бросает.

— Прерывание беременности, разумеется, — говорит врач, слегка удивляясь моей непонятливости.

— Нет, — резко, коротко отвечаю я.

Никаких лишних слов и объяснений, категоричное «нет», и всё. Врач исполняет приказ Старшего, но принудить меня он не может, не имеет права. А вот какие доводы найти для Теллирема, я не берусь себе даже представить. Корень оммарао срезали со Старшей Ветви за конкретные неприглядные дела. А у меня ведь не просто какой-то там младший ребёнок, а прямой потомок мятежника.

Судьба. Когда-то давно я сама была таким, неудобным во всех смыслах, ребёнком. Искрой, от которой могло возгореться пламя новой войны. Теперь мою судьбу повторяло уже моё собственное дитя, толком ещё не родившись. Сколько там тому эмбриону, несколько дней всего…

— Я обязан доложить, — сухо информирует меня доктор.

— Разумеется, — киваю я. — Докладывайте.

— Простите мне моё любопытство, — всё же говорит он. — Но вы же сами прекрасно понимаете, что это такое, дитя насилия! Неужели вы думаете, что справитесь, почтенная Шаора?

— Я думаю, — отвечаю я, — что найду тех, кто справится.

— В Федерации? — доктор недоверчиво качает головой. — Там немало отличных менталистов, но вам не позволят отдать врагам нашего Народа наследие безымянного корня! Да, его отсекли от семейного Древа, но опасность сохраняется. Угроза серьёзна. Сам принцип наследования памяти предков нашей семьи не должен оказаться в инфосфере Земной Федерации!

— Я понимаю ваше беспокойство, — говорю я. — Но решать будете не вы.

— Слава предкам, не я! — с чувством восклицает врач. — С вашего позволения…

Он уходит, а я долго сижу, вцепившись в края своего ложа. Мне страшно до одури, почти до истерики, человеческой, с криками, визгами и швырянием в стену всего, что попадётся под руку. Никогда ещё я не была настолько близка к дестабилизации сознания из-за эмоционального перегруза.

Как Человечество справляется с подобным напряжением⁈

Приходит понимание: никак. Никак они не справляются, это невозможно в принципе. Люди проживают всю боль до конца, и если не сходят с ума в процессе, то становятся сильнее. Или безумнее. Или выпиливают себя, бросаясь в бой с врагом или стреляясь из табельного, если врага рядом не оказывается.

* * *

Теллирем приходит часа через два примерно. Быстро, однако. И сам лично, несмотря на то, что ему по уму всё ещё следует лежать на терапии. Меня перед его приходом мутило жестоко, вот не знаю уж, от чего — от страха или уже начала сказываться беременность. Я не одета, на мне всего лишь больничное покрывалою Без брони или, на худой конец, полевой формы чувствую себя очень неуютно. Тонкая ткань, пусть и со свойствами терморегуляции, вот и всё, что мне остаётся в качестве барьера между мной и Старшим. Так себе барьерчик. Слабенький.

Мы молчим. Теллирем не знает, с чего начать разговор. Я не знаю тоже.

Рефлекторно прижимаю руку к животу. Я не чувствую эмбрион, которому всего пара десятков дней, для этого нужно обладать паранормальным гиперзрением целителя. Но это мой ребёнок, пусть даже ещё в виде набора клеток. Мой! Ничей больше.

И я понимаю, что его рождение может обернуться большой бедой для всего семейного Древа. Я понимаю всё! Про генетическую родовую память. Про то, что семя прорастёт, всё равно прорастёт, так или иначе. К пятому поколению или к даже к шестому. Кто-то из моих праправнуков воспримет память своего недостойного предка… и его же амбиции. Это Человечество может позволить себе не казнить детей преступников, младенцы людей — чистые листы, в которые можно вписать что угодно: воспитанием, социальной средой, личным примером.

У нас, алаурахо, память предков большей частью спит. Многое утрачено за годы изгнания, многим наши предки не владели никогда. Но в Оллирейне всё иначе.

Ребёнок — надежда и опора семьи. И источник горя, если в момент пробуждения генетической памяти что-то пойдёт не так. А случиться это может в том числе и из-за обстоятельств зачатия…

В Оллирейне есть немало легенд о том, как рожают детей нарочно для мести. Именно через насилие, боль и ужас для матери, реже — для отца. Нарочно для того, чтобы через несколько поколений юные умы искалечила память предка-насильника. Чтобы род угас навсегда, не в силах породить здоровое, не поражённое безумием потомство.

— Отпустите меня в Федерацию, Старший, — говорю я наконец. — Ребёнку необязательно расти здесь, у вас.

— Вы не понимаете, Шаора-нролав, что это такое — дитя насилия, — тихо говорит он. — Это… страшно.

— Ребёнок не виноват в том, как он появляется на свет.

— Так считает Человечество, и не без оснований. Люди — беспамятная раса, они хранят своё прошлое иначе, чем мы. На их детях нет тени предков, и потому их дети не могут отвечать за дела родителей. Человеческое дитя способно переступить через безумие и ненависть родителей! У нас же всё иначе.

— Отпустите меня в Федерацию, Старший, — тихо прошу я. — Там — хорошие менталисты. Они помогут.

На что я надеюсь. Разве доктор не говорил мне, что отдавать в руки врагам-телепатам сокровище Семьи, пусть даже и растоптанное мятежом безымянного, недопоустимо?

— Ваше место — здесь, Шаора-нролав. Рядом со мной.

Мой статус повысили, какая ирония. С недоневесты до сестры по памяти.

— Нет.

Без толку развешивать гирлянды слов. Теллирем понимает меня, а я понимаю его. Единение в чёрном озере не прошло даром ни для кого. Знание прошлого разворачивается во мне горькой истиной. Милосердие, пожалуй, именно это слово подойдёт больше. Боль нужно давить, пока она не заслонила собой всё небо.

Ребёнок родится, вырастет. И утратит разум в процессе второго каскада пробуждения генетической памяти, лет так через пятнадцать-семнадцать. Сумасшествие варьируется. От полной потери личности с превращением в пожизненный овощ до самых разных вывертов психики. Можно, конечно, из любопытства пронаблюдать за тем, как всё будет происходить, но это уже совершенно точно нельзя назвать милостью или милосердием

— Вам придётся смириться, Шаора-нролав, — убеждённо говорит Теллирем. — Мне жаль, но выхода нет. У вас будут ещё дети.

— Вы уверены, Старший? — горько спрашиваю я. — Ведь я уже немолода.

Он прохаживается от стены к стене. Ему трудно ходить, но боль физическая способна заглушить на какое-то время душевную, могу понять.

— Род Смитанарухов можно вновь поднять из пепла, — говорит Теллирем. — В вашем случае, возможность есть.

Эхом его слов приходит память, полученная в чёрном озере. Пробудить наследие предков у расы с генетической памятью непросто, но возможно через близкородственные браки. Мои дети, мои внуки и правнуки, вернут в Галактику величие Смитанарухов. Не пустое обещание ради обещания, а очень серьёзная помощь.

Предложение Теллирема трудно переоценить. Щедрый подарок, по-настоящему щедрый. И я радуюсь, что мне сейчас нечем плакать. Медицинская маска лишена слёзных желез.

Почему непременно нужно выбирать между тем, чтобы предать, и тем, чтобы предать снова? Я предаю свой почти угасший навсегда род, оставляя себе ребёнка мятежного корня, и я предам нерождённое дитя, если выберу возможность, — тень возможности, ведь может и не получиться! — поднять из праха свою погибшую семью.

— Я на войне с девяти лет, Старший, — тихо говорю я. — Разве можно несколько десятков лет жить в огне, и не сгореть дотла? Я сейчас больше человек, чем дитя Народа. А у людей избавляться от потомства не принято. Даже если оно предполагается тысячу раз проблемным.

Теллирем долго молчит, касаясь рукой стены. Ему отчётливо плохо, и не только физически, но я ему помочь не в состоянии. А как он хотел? Требовать от меня Долга моего отца — одно, самому нарваться на нечто подобное — уже другое. Планета круглая, как выражаются в подобных случаях люди.

— Жизнь и война бок о бок с людьми приучили меня, — говорю я, — что выбирать нужно живых, пока они ещё живы. Если вернуть меня в Федерацию нельзя, то придумайте какой-нибудь другой выход, пожалуйста. Уверена, вы сможете.

— Я не даю вам Слово, Шаора-нролав, — сухо говорит Теллирем. — Мне… необходимо подумать.

— Большего я не жду, Старший, — тихо отвечаю я.

Он кивает мне и уходит. А я медленно закрываю лицо ладонями. Пальцы натыкаются на маску, надо же, как легко я забыла, что смотрю теперь на мир не своими глазами. Раны не болят, повязка ничем не мешает, но чувствовать под рукой скользковатую гладкую поверхность вместо собственных ресниц не слишком приятно.

Разрыдаться бы и напиться, до физической боли, до полного отключения сознания!. Сначала прореветься всласть, потом хлебнуть горячего прямо из горла. И ещё раз хлебнуть. И до дна!

Лучше бы я сгорела ещё в атмосфере прежде, чем упасть на поверхность материнской планеты Ми-Грайонов! А ещё лучше — в космосе, в том последнем отчаянном бою, где мою эскадрилью разгромили.

Поймать геройскую смерть легко и просто.

Выжить — в ряде случаев удаётся тоже.

Но где взять сил, чтобы попробовать потом просто жить?

* * *

Приходит Ветров. Садится рядом, обнимает, греет теплом своей паранормы. Я прижимаюсь к нему, кладу голову ему на плечо. Чёрное озеро сблизило нас, подарило подобие эмпатического раппорта. Не прямая телепатия, но одно на двоих чувство.

Любовь.

— Ты знаешь о… — начинаю было я, и умолкаю.

Конечно, знает. Иначе не молчал бы с такой угрюмой сосредоточенностью.

— Плевать, — говорит Ветров, прижимая меня к себе крепче. — Это

мой

ребёнок. Точка. Не позволю всяким гадам его убить! Разумеется, если ты хочешь сама его сохранить… Я к тому, что… ну… не будешь ли ты видеть в малыше его гребаного папашу? Не пожалеешь ли?

— Нет, — твёрдо говорю я. — Не пожалею.

— Тогда, — говорит Ветров, — нам надо убираться отсюда как можно скорее. Здесь они жизни нам с тобой не дадут.

— Хорошая идея, — киваю я. — Летать — что ж, смогу. До родов ещё немало дней, а зрение в полёте не так уж и важно, достаточно сигналов от оптики истребителя. Вот только как нас с тобой встретят в Федерации?

— На вражьих машинах, с треком из вражьего же пространства? — усмехается Ветров. — Нехорошо встретят, можешь не переживать…

Разум цепляется за идею побега как за последний островок здравого смысла среди подступающего безумия. Хотя какой там смысл, понять невозможно. Живыми нас отсюда не выпустят.