Глава 6
— Никакая, — отвечает. — Но я хочу помнить наш разговор. А не вот это всё, с доктором Хименес в лазарете. О каких лошадках вы тогда говорили?
— Не скажу, — мстительно заявляю я, но улыбка сама кривит губы, практически без моей воли.
Отворачиваюсь к экранам, смотрю на звёзды. Пьяный Ветров оказался совсем другим. Совсем-совсем другим, даже не ожидала, что внутри у него всё ещё живёт тот светлый чистый, светлый юноша, ещё не хлебнувший войны и подлости. Дайсоршт тем и коварен, что вытаскивает из глубин всё, что заталкиваешь туда с каждой потерей, каждой вспышкой боли, с каждой раной и шрамом на душе. Все мы были когда-то юнцами, все мы любили и верили. И чем оно обернулось?
Экраны на обзорной площадке хорошие, не зеркалят. Никакого, даже самого слабого, отражения внутреннего пространства на них нет. Только космос и звёзды, холодные, далёкие гвозди, вколоченные в галактическую черноту.
Это на планете, если лечь на спину и смотреть в небо, созерцание космоса может укачать, как в колыбели. На боевой станции «Алмазного Щита», закрывающего планетарную локаль от врага, такого эффекта не дождёшься.
Не колыбель. Не дом. Всего лишь место. Место службы и, скорее всего, смерти. Может быть, твой труп выставят в зале прощания… кто только придёт прощаться-то, кому нужна дочь мятежника, казнённого за государственную измену?.. А может быть, и следа не останется, если под прямой залп попадёшь. Горсть атомов, размазанная по траектории, осядет где-нибудь на астероиде, никто не узнает, на каком и где.
Если уж фантазировать, то в масштабе. Звёздный ветер разнесёт эту пыль по всей Галактики, и однажды она поучаствует в создании новой звезды через гравитационное сжатие в молекулярном облаке. Да. Потянуло на ненужные умствования.
Одно время меня очень интересовала физика пространства. Тайны рождения и гибели звёзд, планетарные туманности, атмосферная динамика различных планет. Было и прошло, на войне не до наук.
Ветров подходит, встаёт совсем рядом. Я чувствую его присутствие, его дыхание, всё тот же слабый запах озона… По-прежнему держит огонь на руках? Неважно! Я не обернусь…
— Мне было десять лет, когда умер отец, — говорит вдруг Ветров.
Меня ёжит ужасом: откуда, почему, как он угадал моё настроение? Он же не телепат!
— Из-за нашей паранормы мы живём мало. Средний возраст пирокинетика не превышает шестидесяти лет, максимум шестьдесять семь. Отцу было пятьдесят восемь, когда он вернулся со службы домой — умирать. Я не понимал, я был ребёнком. Полтора года отец был с нами, потом его не стало, и это помню хорошо. Похороны помню. Чёрт, — трёт лицо ладонями. — Сам не знаю, что нашло на меня, вспомнил вот вдруг. Смешно, да?
— Нет, — тихо отвечаю я. — Не смешно. Продолжай.
— А там уже немного… Семейное кладбище… сто лет не вспоминал, а сейчас… Знаете, капитан, там такие плиты, — показывает руками, какие именно, — с именем, годами жизни, послужным списком. И горит серебряный цветок некротический энергии, в которую преображается паранормальный выброс силы в момент смерти… Раньше, когда пирокинез был ещё диковинкой, никто не умел с выбросом справляться, и после смерти появлялся некротипик. Такая дрянь… вроде привидения, бродит по миру и убивает… ну, неважно, их сейчас не осталось почти никого, одни легенды. Теперь на наших кладбищах распускаются паранормальные цветы…
Картинка возникает беззвучно и ярко, хотя я не телепат. Просто на воображение не жалуюсь, и оно всегда выручает. Ряды чёрных плит, и серебряные розы над ними и метель, бесконечный холод бесконечной зимы. Старая Терра — ледяной мир. Если кто и способен там относительно комфортно жить, то только пирокинетики. Я бы не смогла. Скиапфарабу, моя родина, — жаркий мир…
— Смешно, да? — снова вдруг спрашивает Ветров. — Полковника Дивномирова я почти не знал. Он меня бесил, я хотел достать его, вывести из себя, нарваться на драку и, может быть, начистить ему рыло. Хотя рыло, скорее всего, начистил бы мне он, несмотря на свой возраст. А теперь меня бесит, что он скоро умрёт.
— Может, бесит потому, что он похож на твоего отца? — спрашиваю. — Внешне.
— Может быть, — кивает Ветров. — Не просто же так детство вспомнилось…
Оборачиваюсь, смотрю на него. Снизу вверх, как же ещё-то, при такой разнице в росте. Как странно. У него умер отец, и у меня. И теперь умирает Дивномиров, оставивший почти одинаковый след в наших душах.
А ведь, по сути…
Да. Я могу. Могу взять Ветрова, почему бы нет. Если прямо сейчас положу руки ему на плечи — он не отпрыгнет от меня. Ответит. Мужчинам надо не так уж много, на самом-то деле. Особенно — пережившим недавно тяжёлый бой.
Но секс в такой ситуации — тот же наркотик, ничем не лучше дайсоршта с этанолом. Стоит сейчас перепихнуться, и это остановить будет уже невозможно: так и будем трахаться до изумления между боевыми вылетами. Пока кого-нибудь не разнесёт по орбите ракетой врага. Второй тогда кинется мстить, и всё слияние полетит в задницу, преимущество ментального единения будет потеряно, враг легко перещёлкает нас поодиночке…
А у выжившего потом — бутылка в руках, всё на круги своя, тоска, бешенство, злоба, весь этот список. Если выживет, а не сдохнет там же, пытаясь отомстить.
Я не хочу — так!
* * *
Сигнал тревоги делает выбор за нас обоих. На гражданке не было бы шанса, всё закончилось бы в плоскости, вероятнее всего. Но здесь мы под смертью ходим. И когда она позовёт на очередной ринг, никогда не угадаешь. Бежим в ангар, куда же ещё-то.
И тут я совершаю ошибку.
Допускаю Ветрова на вылет.
Он никогда раньше не летал с полным слиянием, я почему-то не вспоминаю об этом, думаю только о некомплекте, о том, каково нам придётся неполным составом против врага… и разрешаю Ветрову занять свободную машину.
На что я надеюсь⁈
Но птички уже строятся за мной в боевой порядок, и поздно что-то менять, нет времени, времени нет ни на что, совсем. Враг близко.
Слишком близко. И слишком много. Злые из-за потери коллапсара и из-за того, что последняя атака захлебнулась, не принесла им ощутимой выгоды. Можно понять. Вообще, кажется, враг что-то заспешил. «Алмазный щит» не так-то просто взломать, нужно время, и если время заканчивается по какой-то причине, то возникает спешка.
А если ты в бою спешишь, это означает только одно: ты уже опоздал.
На самом деле нет нужды прорываться к планете через пояса астероидов и прочую подобную муть. Планетарная локаль по сути своей это плоскость. Вот как всё это возникало когда-то при вращении и гравитационном сжатии протопланетного облака, так оно и крутится вокруг звезды до сих пор. И чтобы не тратить ресурс на навигацию среди всяких комет, можно подойти под углом, с зенита или надира, прямо в нужную точку…
Если эта самая локаль не имеет сети боевых станций «Алмазного щита». Все простые пути отрезаны. Вскрыть-то можно, но очень сложно. А вот среди астероидов пробраться — шансы есть. Навигация тут затруднена. Наш сектор — дерьмо, прямо скажу, что мелочиться. Тесно, не развернуться, по каждому камню палить — быстро исчерпаешь боезапас. Космический бой — это, прежде всего, про то, сколько у тебя к моменту прямого столкновения осталось ракет и энергии. Если хотя бы на одну боеголовку больше и голова цела, ты на гребне, а враг в яме, где ему и место.
Я здесь давно, практически каждый астероид, считай, на ощупь знаю, но и враг приспосабливается, увы. Не подкараулишь и из-за угла внезапно не шарахнешь. Вся надежда — на единство сознаний, это то, что враг повторить не может. Они не умеют объединять разумы в единое целое, для воссоздания такой технологии необходимо очень хорошо представлять себе, что такое телепатическая паранорма и, крайне желательно, самому быть телепатом высшего ранга. Обученным телепатом! Прошедшим психодинамические тренинги на высший ранг.
Именно на этом маленьком различии между нами и висит жизнь всей моей эскадрильи в целом и каждого пилота по отдельности. Только — вместе! Противостоять врагу можем только все вместе. Поодиночке мы обречены.
Слияние…
… одиннадцать сознаний сплавляются в единое целое…
В физическом космосе наши корабли могут быть сколько угодно далеко друг от друга, ментальное единение обеспечивают искины кораблей, а оно работает в пределах до шести парсек, если производитель не врёт… Но шесть парсек нам и не нужно. Мы ведём ближний бой. В пределах двух-трёх световых минут, не больше.
Но если враг вынужден держаться плотной компанией, то нам в этом нет никакой нужды. Вы ведь всегда знаете в моменте, где в пространстве у вас правая рука, чем занята левая? Так и я, будучи центром, чётко представляю себе, где мои подчинённые, куда их следует направить, откуда наоборот, отвести…
При условии, что слияние — качественное.
… вот он, враг! Обнаружен! Адова звезда — техника нападения, когда истребители противника выстраиваются тройками в форме трёхмерной звезды. Хочешь жить — бери щипцами. А лучше всего, беги!
… в атаку!
Рано! Подпустить ближе… пропустить вовсе…
… как пропустить⁈
Атака!
Рассогласование…
— Твою мать, Ветров! — ору по связи. — Дерись один, раз такой умный!
Он мне едва запас ракет всей эскадрильи не высвистел в один момент, настолько сильным оказался его волевой порыв на немедленное реагирование.
Слияние…
Без Ветрова. Прости, парень, жить хочется, хотя и жаль тебя, идиота. Не привык работать в команде, не летал раньше со слиянием никогда, и я хороша, надо же было не только сортиры заставлять драить, а и на тренажёре прогнать хотя бы пару раз! Твою ж мать через колено и в чёрную дыру через гиперпереход по легенной плоскости!
Спасает нас лишь то, что враг настолько не ждёт от нас подобной тупости, что упускает шанс на слаженную атаку в момент уязвимости. Я-мы уходим от атаки, и прикрываем рвущегося на подвиги Ветрова, чтоб ему провалиться в коллапсар на досвете, угрёбку героическому.
Бой в самом разгаре, а Ветров уже пуст, всё вынес. Ну да, подбил двоих — редкостная удача, а может, вправду хороший пилот, да только мёртвая голова, обратно в слияние я его уже не возьму, а связь голосом… это, простите, связь голосом. То есть, считай, наш герой без связи сейчас. И всё, что остаётся, цеплять его гравилучом и тащить за собой, и заботиться, чтоб не разнесло по траектории… йоп мать твою!
… атака…
… атака…
… атака.
… рассыпаемся на части, нас десять и один….
… вспышка…
Боль. Девять и один.
Вспышка. Боль.
Восемь и два, у подбитого есть шанс, если развернуть на полный парус паранорму Ламберт.
Ответная атака.
Рассыпаемся, собираемся снова, атакуем, снова рассыпаемся, пусть ловят поодиночке, если смогут. Нас не поймать, мы — единое целое. Их — двадцать единиц, нас — единое восьмичастное целое.
Атака.
Атака.
И звезда врага рассыпается, рассеивается, отступает. Они исчерпали запас, а мы ещё — не до конца, и ракету в корму — вспышка, минус один, вспышка — минус ещё один и ещё… Уходят!
Пусть. Мы не погонимся следом. Мы — «Алмазный щит», средство обороны, а не нападения.
Мы возвращаемся на базу. Безоговорочно.
Рассогласование…
* * *
Паркуюсь последняя, как всегда. Абы как, не до выдерживания по осевой. Бегу так, как давно уже не бегала: на моих глазах Ламберт собирается нарезать на ленточки Ветрова, и с её паранормой это будет жестоко и быстро, а я лишусь ещё одного пилота. Пусть придурка, но зато придурка меткого. После нескольких прогонов через тренажёр он у меня усвоит, что такое слияние!
— Стоять! — ору я изо всех сил. — Оба!
Кто там меня слышит. Ламберт не просто в бешенстве, она осатанела. Подбитая птичка принадлежит её подруге, и врачи уже на месте. С расстояния трудно оценить, насколько Феолис пострадала. Но гентбарцы живучие, не так ли? Может быть, обойдётся. Может быть, всё ещё обойдётся без новых смертей.
Ветров вскидывает ладони, генерируя огненный щит. Что ему ещё остаётся? Паранормальную волну Ламберт невозможно увидеть невооружённым глазом, тут нет никаких красочных эффектов, только смерть в чистом виде. Причём кранты всем: по ангару потянуло нехорошим ветром, пространство словно бы качнуло, как в лодке на море, когда её приподнимает волной.
Я вклиниваюсь между ними — дура как она есть, между молотом и наковальней. И броня не спасёт. Если мама с папой и добрые биоинженеры обделили тебя паранормой психокинетического спектра, единственно верное решение — держаться от двух взбесившихся паранормалов как можно дальше.
Не мой случай. Мне важно остановить их!
— Отставить! — ору изо всех сил. — Ветров, заткни печку сейчас же. Ламберт, йоп твою мать через пульсар и в чёрную дыру! Уймись.
Я не знаю, окончательно ли Ламберт свинтила с ума, или какие-то остатки разума там всё-таки оставались, и она старалась держаться за них, насколько могла. В том числе, запаковывая себя в глухую оборону: ни одного лишнего слова или жеста со всеми, кто не Нанис Феолис. Шансов, что она услышит меня, оставалось, прямо скажем, немного. Но она слышит. Повезло.
Страшный, гнущий само пространство, ветер улёгся. Огонь Ветрова, не встречая препятствия, раздувается сильнее — скачком, резко, метра на два от носителя. Хорош, зараза. Очень хорош. Такое ровное переливчатое пламя…
— Если Нанис умрёт, — глухо говорит Ламберт. — Нашинкую тупым ножом. Именно тупым. Ржавым. Медленно. Начну с яиц.
Поворачивается и уходит к врачам. И перед нею как-то само собой образовывается пустое пространство — все спешат убраться с дороги, ещё не хватало на пинок нарваться. Она-то просто так не пнёт, я её знаю, но мало ли.
— Я думал, тут одна враголюбка, — шипит Ветров, унимая огонь. — А здесь их каждая первая!
Пламя опадает, сжимается, тает, какое-то время ещё пляшет на кулаках, и Ветров стряхивает его на пол. Колючие искры тают в воздухе. А я смотрю в бешеные серые глаза моего героя и осознаю, что он нихрена не понял.
Подбил двоих. Считает, что может гордиться своим так называемым подвигом.
Что же мне с ним делать-то, а? Может, вправду взять тупой нож и нашинковать? Медленно так. Чтобы промучился не меньше суток.
— Сейчас идёшь со мной, — говорю. — На тренажёр.
— С чего вдруг? — смотрит на меня, взгляд бешеный. — Положено после боя шесть часов на восстановление!
Классический старотерранский апперкот — у Ветрова зубы лязгнули. Может, и зря, но что делать? Нервы у меня не стальные, тем более, просто разрывает на тряпочки, как прибить поганца хочется, прямо сейчас.
— С того, что капитан здесь я, — стараюсь, чтобы голос не срывался в бешеный рык. — И ты будешь делать, что я тебе велю. Скажу упасть и отжаться тысячу раз — падаешь и отжимаешься тысячу раз. Скажу подпрыгнуть и квакнуть — прыгаешь и квакаешь. Говорю — на тренажёр, значит, на тренажёр. Всё понял? — многозначительно потираю кулак. — Или ещё раз объяснить?
Смотрит на меня с правильной ненавистью. Ага. Мы же тут все для него враголюбы. Не сдохли героями, значит, отбросы, так ты думаешь, мальчик? Если именно так, то тебя ждут сюрпризы!
В анамнезе у него — снова смотрю через информ его дело — именно то самое: неподчинение приказу вышестоящего в боевой обстановке. Как он вообще дожил до моей эскадрильи с такими вывертами? Хороший пилот, хорошие данные, где-то — везунчик даже. Но, проклятье, дисциплину и субординацию явно придумали не для него! Твою же мать, нет у меня времени возиться и воспитывать эту сложную героическую личность! Но я попытаюсь. Зачем? Не знаю…
Я не желаю Ветрову смерти. Несмотря ни на что. Может, поэтому.
Простых пилотов тактике боя не особенно учат. Считается, что думать за рядового должен командир. И так оно и бывает на практике, особенно в слиянии. Но мне вдруг показалось правильным объяснить основы. Ветров — лидер по психопрофилю, и все его проблемы с дисциплиной именно отсюда. Не то, чтобы я могла провести молниеносный ментальный анализ в стиле полковника Дивномирова, но какой-то опыт у меня был, а когда летаешь с девяти лет, что-то в голове всё-таки складывается насчёт внутреннего устройства черепушек коллег.