Глава 7

Тренажёр — большое помещение с ложементами для обучающихся. На двадцать четыре человека плюс капитанское место, оно стоит отдельно. Эх, мечта. Кажется, мы никогда ещё не летали полным составом… И так, чтобы перед боем времени у нас было достаточно, чтобы полноценно отрабатывать взаимодействие.

Ветров делает шаг к одному из стандартных ложементов, но я придерживаю его за локоть:

— Тебе туда.

Он моргает, смотрит на меня непонимающе:

— Я же не капитан…

Дошло, что ли? Звёзды планетами стали! В штабеля выстроились.

— Именно. Побудешь немного в моей шкуре, — усмехаюсь и добиваю: — Не бойся, это же просто тренировка!

Скрипит зубами, но молчит.

— Немного вводных, — говорю. — Слушай внимательно, вряд ли тебе это кто-нибудь другой расскажет. Враг использует при атаках семнадцать базовых схем, чаще всего — комбинацию из двух-трёх. Твоя задача сейчас научиться хотя бы распознавать их. Космический бой это тебе не стрельба без мозгов во всё, что движется. Здесь думать надо. И желательно, головой, а не задницей. Итак, ты капитан, у тебя в подчинении — двенадцать рядовых пилотов, их сгенерирует нейросеть тренажёра. Я — в режиме инструктора, вмешиваться не буду ни во что. Полная свобода действий. Задача: победить без потерь.

— Как… без потерь? — удивляется. — Допустимый процент…

— Допустимый процент — это живые носители разума, — злюсь. — Опытные пилоты, которых некем заменить. Нас на базу вернулось восемь. А могли бы все двенадцать. Соображаешь?

По глазам вижу, что нет. Но слова бессильны, по себе знаю. Только практика, и лучше бы, конечно, тренировочная, чем в боевых условиях. В боевых условиях потери невозвратные.

Запускаю погружение. Нулевой уровень — логические задачки на подавление противника имеющимися средствами. Всё это, конечно, от реальности далеко так же, как центр звезды от нашего ангара. Но Ветрову хватает.

В первый заход он выдерживает всего лишь минуту. Во второй — полторы. В третий — снова минута. Кто б сомневался.

— Это невозможно! — возмущается он. — При таком ограниченном ресурсе!

— А ты думал, ракеты делением размножаются, как амёбы? — интересуюсь у него. — Нас снабжают по остаточному принципу. Потому что мы — кто? Кто мы, Ветров?

— Осуждённые, — сколько ему сил стоит выдавить из себя неприятную правду, но я даже уважать начинаю его за честность. — Штрафники…

Не каждый на его месте готов озвучивать своё незавидное положение вслух. Я знаю, видела много раз.

— Нет, — говорю. — Не так.

Смотрит на меня, взгляд злой. Что мол, тебе ещё не так? Я же правду сказал!

— Мы, — говорю, сжимая кулак, — «Крылья смерти». Что мы несём врагу? Смерть! Что ждёт врага?

Молчит, смотрит исподлобья, взгляд тяжёлый…

— Смерть, Ветров. Мы несём врагу смерть. Запомни. Дохнуть должен враг. А не свои. Всё, Ветров, сортиры отменяются. Будешь торчать здесь всё свободное время, пока не начнёшь брать нулевой уровень без потерь. Я потом проверю, насколько усердно ты делал домашнее задание.

— А потом контрольная? — кривится в усмешке.

Ну, тип! Последнее слово должно быть только за ним? Однако.

— Контрольную нам враг задаст, — отвечаю. — И квалификационный экзамен он же примет. Сдохнешь — минус, попадёшь в плен — минус. Именно так оно и будет, если снова в слиянии попытаешься перехватить контроль. Я тогда сама ракету тебе в зад вгоню. Чтоб не мучился и других не подставлял. Смотреть на меня не станут, под трибунал второй раз не отправят. Заменить меня некем.

Злобно молчит. Ему не нравятся мои слова. Но возразить нечем. По глазам вижу, что нихрена он не понял всё равно.

— Меняемся. Сейчас я покажу тебе, как уделывается эта их еб*чая «звезда» — на счёт двенадцать, засекай.

— Без потерь? — не верит он.

— Без, — киваю. — Поехали.

Всё-таки, Ветров хороший пилот. Одарённость плюс везение. Опыта только мало. И набираться опыта приходится в таком экстриме, от которого волосы в петельки сами скручиваются. Ничего не поделаешь, других врагов у нас здесь нет. Только эти. Клан Шокквальми, самые бешеные из всех кланов Оллирейна. Их без мозгов, на одной яростной ответной атаке, не возьмёшь.

Может, показать Ветрову, кроме «звезды», ещё «треугольник»? Эта схема только кажется простенькой, там свои нюансы. Но нейросеть тренажёра выдаёт какую-то околесицу и выключается. Fatala eraro, шлак в вентиляции, мы же ведь только начали!

Но когда я поворачиваюсь к ложементу Ветрова, успевшему поднять верхнюю крышку, то вижу, что он спит. Просто спит, даже похрапывает слегка. Лицо разгладилось, стало совсем мальчишеским. Усики эти тонкие над верхней губой, густые ресницы…

Человек. Снова я переоцениваю его силы. Ветров — человек, а значит, не настолько вынослив, как я. После боя нужен полноценный отдых… Ну, пусть спит, что уже теперь. Не буду трогать, ещё проснётся. При усталости сон бывает очень хрупким, поверхностным, спугнёшь, и — сутки ни в одном глазу, не меньше. А потом и долбанёт, аккурат перед вылетом, когда спать вообще нельзя никак. Знаем, летали уже.

Способы отогнать сон в критические моменты есть, и мы ими пользуемся, иногда — злоупотребляя, чего уж там… Однако ясная голова лучше, чем та же голова, но подстёгнутая фармой. Плющит потом страшно. Не хуже отката у перенапрягшихся паранормалов.

Тоска. Что там штаб думает? Собираются как-то разбираться с врагом или нет?

Понимаю, я не вижу всей картины. Меня не учили никаким стратегиям, потому что детям государственных изменников поступать в Военную Академию запрещено. Спасибо хоть на том, что летать позволили. Снизошли, так сказать, к юному возрасту. Посчитали, что на войне сдохну с куда большей пользой, чем на гражданке. Может быть, даже не прогадали, несмотря на то, что до сих пор живу. Не знаю.

Выбираюсь из тренажёра. Если знать, где искать, то легко обнаруживается она, бутыль с прозрачным забвением. Плохо. Отвратительно. Я — капитан, позор мне за неподобающее поведение, позорище полное. Знаю. Но…

Потерять двоих — и ещё не известно ничего, что там с Феолис — вот так вот запросто, из-за дурного героизма одного пацана с глазом горящим… Нас теперь восемь. Весело? Ещё как. Восьмой — идиот. Подающий надежды, конечно. Но — идиот. Зачем, зачем я потащила его в бой, не прогнав предварительно через серию тренировочных заходов⁈

Наказала. В клининг отправила. Лупить предпочитала, вместо того, чтобы разговаривать с ним и учить… Да, капитан ничему учить не обязан, но боги Галактики, вы же видите, какой контингент ко мне прибывает! Как не учить? Чтобы жили, дурни. Война когда-нибудь закончится. И хорошо, если ты её переживёшь.

— Разрешите обратиться, госпожа капитан.

Подскакиваю свечкой, боевая стойка, пальцы сами собой складываются в карающий кулак — без участия сознания, на рефлексах. Потом только вижу, кого принесло:

— Твою мать, Ламберт! Предупреждать надо!

— Я по делу.

— Какому? — снова прикладываюсь к горлышку.

— С Ветровым летать не буду, — сразу переходит она на сверхсветовую.

Категорично. Кулачищи в бока, взгляд исподлобья. Не будет. Верю. Что я ей сделаю? В морду дам, чтобы укрепить среди неё дисциплину? Ага… а сколько секунд я после этого проживу? Паранорма защищает своего хозяина, особенно такая лютая, как у моего лучшего пилота.

— А с кем же ты будешь летать? — спрашиваю спокойно. — С табуреткой?

— Одна, — режет она.

Под её взглядом хочется сквозь палубу провалиться, прямиком в чёрную дыру. Когда паранормал не в духе, жди беды. Раскатает и не заметит.

— Нельзя тебе одной летать, — отвечаю.

— Плевать. Схема «семь и один». Вполне годится.

Вот проклятье. «Семь и один» — это, можно сказать, акт отчаяния. Семеро — в слиянии. Одиночка — рядом. Учитывая паранорму Ламберт, врагу достанется, ведь в одиночку она может не сдерживать себя. Вот только…

А, к трепанным серым переходам всё!

— У меня приказ, — говорю, понижая голос, я всегда говорю тихо, когда кто-то бесится — в таком случае есть неслабый шанс, что беситься прекратят и начнут слушать. — Мне запрещено переводить тебя в одиночное патрулирование.

— Кем запрещено? — спрашивает.

— Как будто тебе это важно, — пожимаю плечами. — Приказ есть приказ, изволь исполнять.

Ламберт медленно сжимает кулачищи. Смотрит на них, потом переводит страшный взгляд на меня. Во взгляде — чернота безумия. Да она ненормальная! Хотя, справедливости ради, кто у нас тут нормальный? Все — с трещинами в мозгах. Включая меня, капитана сумасшедших травматиков. Да нас к боевым машинам вообще подпускать нельзя без длительной терапии,а то и вовсе пожизненно!

Жаркий стальной ветер дышит в лицо. Откуда в герметично запертом ангаре ветер? Либо утечка через пробоину, либо взбешённый паранормал, третьей причины нет. И если в первом случае смерть вероятна, то во втором она гарантирована. А может и вправду?

Подраться с бешеной, да и сдохнуть от её кулака? В бою.

Враг порадуется, однозначно. Только эта мысль и удерживает. Драка драке рознь. С врагом — одно, со своими — совсем другое… особенно по пьяни.

— Будешь? — протягиваю бутылку.

— Нет, — отказывается она.

Делаю длинный глоток, — кажется, анестезия начала уже действовать, — уточняю:

— Ты меня уважаешь?

— Уважаю, но пить не буду, — Ламберт повышает голос.

Оцениваю её кулаки и бритый череп, киваю. Не больно-то и хотелось…

— И ты бы не пила. Но это твоё дело.

— Моё, — говорю. — Чьё же ещё-то. Рассказывай, как ты это «семь и один» видишь. Ты что, летала так раньше?

— Ага, — ухмыляется. — В игре. Давно. Это был командный турнир… неважно. Просто понимаешь, в чём суть, — достаёт свой терминал, показывает на развернувшемся экране, — вот так ты выстраиваешь атаку. Два взаимопроникающих треугольника…

— А седьмой тогда где?

— Седьмой — идиот. Его ставишь в центр. У него обострённое чувство будущего, как у любого паранормала. Проще говоря, интуиция. Он засечёт атаку раньше тебя, ты уловишь его настроение. А из центра атаковать сам по себе он не сможет, во всяком случае, сразу.

Рисует пальцами на экране. Я смотрю, честно пытаясь вникнуть. Пока получается плохо.

— Они привыкли, что мы летаем в слиянии, — продолжает Ламберт развивать свою гениальную мысль. — Вот и не будут искать одного. Зачем, вот — шестеро, явное единение, атакуем его. А я зайду вот отсюда.

— Тебе ракет не хватит, — говорю, внимательно изучая предложенную схему.

Схема оживает — терминал моделирует бой.

— Мне, — усмехается Ламберт, — ракеты особо-то не нужны. Хотя соваться на вылет без них я не стану. Психокинез и телепатия несовместимы, ты ведь знаешь это, Шаора. В слиянии мои преимущества практически равны нулю…

— Ничего себе, нулю, — возмущаюсь я. — Хороший ноль!

— Хочешь увидеть максимум?

Чешу затылок. Эк её расшевелило. Разговаривает. Строит планы. Вот такая она мне нравится, прямо скажу. И на максимум её силы посмотреть хочется.

Вот только…

— У меня приказ… — говорю. — Ты не должна летать одна.

— Приказ, — кривится Ламберт. — Пусть подотрутся своими приказами. Здесь им не кабинет с шёлковыми стенами.

— Прости, — отвечаю осторожно. — Но у тебя мозги в дырах. Тебе психотерапевт нужен, а не вот это вот всё, с врагами.

— Капитан, — говорит она, помолчав немного, — тебе тоже нужен психолог. Какая это бутылка по счёту за сегодня?

— Первая, — я не вру, ведь действительно же, первая.

— Её и первой быть не должно. На боевом посту.

Киваю, делаю глоток:

— Не должно. Но другого капитана у меня для тебя нет, Ламберт. Извини. Что там Феолис?

— Жить будет…

— Хорошо.

Сажусь прямо на пол, спиной прислоняюсь к стене тренажёрного комплекса. Тёплая… Всё, что мне нужно сейчас, это немного забвения. Огненного, как этанол. Чтоб нутро прошибло, слезу выдавило. Умерило бы боль…

С девяти лет болит, не стихает. С той самой проклятой ночи, когда мне сказали, что мой отец казнён за государственную измену. Ещё и запись дали посмотреть, добрые души. Чтобы уж наверняка…

— Слушай, Ламберт, — говорю, качая бутылку. — Читала я твоё дело… Ты же на целителя училась! Подавала надежды. Первая конференция «Врачи без границ», ты там что-то… про лечение детской прогерии, вызванной ошибкой биоинженеров… С чего вдруг — армия?

Смотрит на меня сверху вниз. Застыла, но не со стеклянными глазами, а в изумлении, челюсть вот-вот под ноги упадёт. Потом вдруг садится напротив, тоже прямо на пол, но не так, как я, а как ей удобно — на пятки, ладони на коленях.

— Ты смотрела материалы той конференции? — спрашивает недоверчиво.

— Я любопытная, — говорю. — Впервые вижу целителя-паранормала, мутировавшего в головореза. Или как там правильно? Головорезиху?

— Batalantino, — усмехаясь, подсказывает она слово на эсперанто, основном языке Федерации.

— Неважно. Впервые, короче, вижу. Ну, и вот. Поинтересовалась. Всё ж в открытом доступе, только спроси… Почему? Как?

— Дай, — вдруг говорит она, и я сразу понимаю, что речь о бутылке.

Протягиваю, мне не жалко. У меня, между прочим, ещё есть, и далеко бежать не придётся, всё рядом. Заначка, в смысле.

Пьёт она, — завидно стало. Столько всосать в себя за один раз… Талант. И опыт, не без того.

— Долгая история, — говорит. — Года два мне было. Может, три. Попала я к врагу, в медицинский центр один. И там надо мной ставили всякие опыты. Но я этого не помню нихрена. Мне было лет одиннадцать, когда адмирал Гартман зачистил эти вражьи лаборатарии до лысого места. Соппатская локаль, слышала?

Дико интересно. Что слышала! Я там была. Помогала, так сказать, выжигать до того самого лысого места. Со спасёнными только не общалась. Не положено потому что сомнительному элементу с детьми общаться.

— Вот после одиннадцати я себя и осознаю, — продолжает Ламберт. — Телепаты заявили, что я сама дала согласие на ментокоррекцию. И да, дала, все записи есть. Забавно смотреть на эту девочку, знаешь. Смотрю иногда, под настроение, — она сжала кулак, и я поняла, под какое именно настроение Ламберт смотрит такое. — Она там такая несгибаемая, капитан. Такая уверенная. Чётко знающая, что ей надо. Прямой взгляд, развёрнутые плечи.

А через два года я убила человека. Спонтанный выброс паранормы… следствие пережитого в детстве эксперимента. Хорошего человека я убила, капитан. Очень хорошего. Не заслужившего смерти ничем.

— Потом ты училась в медицинском. Так?

— Да. Мне сказали, что обуздать эту мощь можно лишь дисциплиной и обучением. Чтоу меня два пути: я могу стать либо солдатом либо врачом, третьего не дано. Я выбрала медицину. У меня был самый лучший наставник, самые лучшие коллеги, сверстники-студенты, как и я, и старшие товарищи, самый лучший мужчина…

Она сжала кулак, потом стряхнула с него паранормальное напряжение. По пространству между нами прошла лёгкая волна.

— А потом? — тихо напомнила я.

— В плен угодила. Душу вынули без наркоза и растянули на гриле, сама знаешь, как у них бывает. Вот так я и попала в армию. Хотела мстить, и — мстила. Получалось неплохо.

— А дальше?

Я знаю. Неподчинение приказу. Самовольный уход с предписанной трассы в пространство врага… Но что скажет она сама?

— Мне приказали поработать курьером, — стискивает зубы и кулаки, и по ангару снова начинает идти колебание, как тогда, когда Ламберт заткнула коллапсар. — Я случайно узнала о характере груза. Абсолютно случайно. Знаешь, каким был груз?

Она понижает голос до шёпота, но я слишком хорошо знаю, что это за крик. Когда душа корчится на медленном огне, сгорает и никак не может догореть. Тогда-то и рвутся с губ тихие, но страшные по оттенку слова.

— Дети? — спрашиваю, припоминая диалог с доктором Хименес.

— Да. В биологический центр Дельта-Геспина их везли. Чтобы — угадай с первого раза что!

— И ты их вернула.

— И я их вернула. И оказалась здесь.

Она медленно сжимает кулак, и я почти вижу чёрное пламя, пляшущее на костяшках. Не алое, как у Ветрова, как у всех пирокинетиков, а чёрное, прозрачное, жуткое. Этому огню под силу было остановить залп коллапсара. Чудовищная, немыслимая мощь! Следствие эксперимента? Демоны Галактики, что же там был за эксперимент! Над ребёнком.

— Хименес сказала, — медленно говорю я, — что всё не так, как ты себе в голову вбила. Что никто в Федерации не ставит опытов над детьми. Чьи бы ни были эти дети… А тот, кто втянул тебя в эту авантюру, сам сейчас под следствием. За превышение должностных полномочий.

— И ты поверила, — горько усмехается она.

— А разве это не так?

— Ах, ну да, ты-то не паранормал, капитан… Ты не можешь видеть… У тебя репликативное бесплодие, ты знаешь об этом?