Глава 8

Шаора

На самом деле, вовсе не новость. Да, неприятно было узнать, когда в юности в голове закрутился ветер насчёт своего продолжения, но что поделаешь, не всем удаётся стать родителями. Неприятно от того, что репликативное бесплодие не лечится, даже через паранормальную медицину, доступа к которой у меня, как у дочери мятежника, нет. Но смирилась я тогда быстро. Может быть, потому, что мою первую любовь размазало тогда в бою на кварки, и горе от потери дорогого сердцу мужчины перекрыло всё…

Мог быть у нас с ним ребёнок или не мог, перестало иметь всякое значение. Малыша ведь не получилось, а страдать над несбывшимся я не умела уже тогда.

— Знаю, — отвечаю я на вопрос Ламберт. — Я не могу родить, ни сама, ни пользуясь услугами репродуктивного центра, ты об этом?

— Ещё из твоих тканей невозможно клонировать что-либо, — кивает Ламберт. — Вообще, полностью. Если оторвёт тебе руку или выбьет глаз, то поставят механику.

— Знаю и это, потому стараюсь, по возможности, не нарываться на то, что может выбить мне глаз.

Соваться же туда, где сразу оторвёт голову, я тоже не могу. Проклятье! Телепаты-федералы очень хорошо знали, что делали, когда сохраняли мне жизнь! Прервать своё существование может каждый, самоубийство, замаскированное под подвиг, отличная идея. Можно даже отхватить награду, посмертно. Но конкретно мне нельзя, нельзя, нельзя… Есть причины.

— Дай сюда, — отбираю у Ламберт бутылку. — У генномодифицированных встречается что-то такое. С частотой один случай на сто тысяч, то есть, не так уж и редко. У натуральнорождённых тоже бывает. Я не генетик, не разбираюсь, почему и с какого ляда. Да мне плевать. У меня есть только война, сама знаешь. Уж какие тут дети…

Ламберт вдруг улыбается. Жутенькая улыбочка, я б даже сказала, оскал. Я невольно подаюсь назад. Когда такое чудовище, как боец из космодесанта, вот так улыбается, инстинктивно хочется отодвинуться на дальнюю орбиту. На всякий случай.

— Что не так? — всё же спрашиваю, не донеся горлышко с жидким забвением до рта.

— А то, что в твоём конкретно случае это не генетический сбой и не ошибка криворукого биоинженера, собиравшего твой эмбрион, — с маниакальной злобой говорит Ламберт. — Это — прямое следствие воздействия паранормальной медицинской коррекции. Проще говоря, работал целитель. Врач-паранормал.

— Такой, как ты? — новости мне очень не нравятся. — Как доктор Хименес? Тот, у кого паранормальные возможности высокие, выше среднего, да?

— Такой, как руководитель Соппатского медицинского центра, хоть тот и не был паранормалом, — недобро объясняет она. — Короче, над тобой поработала сволочь без души и моральных принципов. С Дельта-Геспина, которого, как всем известно, не существует, потому что какая-то там Ламберт его придумала, — количеством яростного сарказма в её голосе можно взорвать звезду. — Этот человек или группа людей, они наплевали в самую душу профессии целителя-паранормала. Надругались над святым. Растоптали и похерили полностью главный принцип нашего дела «не навреди». Капитан, у тебя в ограничениях прав прописан запрет на репродуктивную деятельность?

— Нет… — растерянно отвечаю я.

Я знаю список своих запретов назубок. С детства выучила. Мне нельзя посещать центральные локали Земной Федерации, нельзя проживать в полностью освоенных мирах, посещать материнские планеты входящих в Федерацию галактических рас. Нельзя занимать руководящие должности, продвигаться в звании выше капитана. Возвращаться в локаль Скиапфарабу, само собой, запрещено строжайше, под страхом смерти, и не только моей. Чтоб не мутить там пространство мятежами! Я — последнее дитя некогда могущественного рода, о котором ещё не успели позабыть.

Но запрета на, как Ламберт выразилась, на репродуктивную деятельность, нет. И не было никогда. Иначе я непременно запомнила бы!

— Я думаю, — тяжело продолжает Ламберт, — такая операция была проведена над всеми детьми мятежников тогда. Над всеми, кто выжил. Медицинское освидетельствование, знаешь ли, а потом, — она щёлкает пальцами, и я вздрагиваю, осознавая смысл этого простого жеста. — Формально запрета на размножение нет, и повода вопить о бесчеловечно попранных правах личности нет тоже. Но по факту, сама понимаешь, капитан. И вот это всё, вот такой паранормальный блок, не появляется просто так, это не спонтанное какое-то решение, не импульсивная месть человека, потерявшего на твоей Скиапфарабу близких. Над схемой такой коррекции планомерно работали. Может быть, даже несколько лет. Это не импровизация, это устоявшийся паттерн. И его опробовали на детях врага. Может быть, Дельта Геспина и не существует, но жестокие эксперименты над детьми ведутся и в Земной Федерации тоже. Понимаешь?

Молчу. Мне нечего сказать. Душит, воздуха не хватает, отчаянно хочется выпить, но рука с бутылкой не поднимается, настолько меня запеленал ужас понимания того, что со мной сделали в детстве. Вот отчего Ламберт большей частью ведёт себя как робот с испорченным блоком коммуникации. Когда война касается детей, все эмоции в мозгу замыкает намертво. И возникает неодолимое желание убивать.

Просто потому что иначе рвёт на части без права обратной сборки! Страдания детей увеличивают энтропию Вселенной. Хрен бы со взрослыми, причём со всеми, включая меня саму, раз уж так получилось, но дети…

Ламберт сжимает и разжимает огромный кулак. Я не вижу паранормальное напряжение, неизбежно возникающее вокруг её руки, но зато хорошо его чувствую: по коже бегут мурашки и на душе становится очень неуютно. Генетики и прочие экспериментаторы доигрались: появилась Ламберт.

И у неё произошёл психический надлом. Куда эта рана вывезет человека, обладающего подобным могуществом, кто же скажет. Во всяком случае, не я.

— Всё, абсолютно всё, во что я верила с детства, оказалось полным дерьмом, — Ламберт вдруг выдёргивает у меня бутыль с помощью своей паранормы и жадно опустошает её до самого дна. — Слышь, капитан, хочешь, я это уберу?

— Что уберёшь? — не понимаю я.

— Паранормальный блок, поддерживающий твоё бесплодие, — жестокая ухмылка на илце Ламберт становится шире. — Когда-нибудь война закончится. Ты осядешь где-нибудь на мирах фронтира и родишь столько детей, сколько пожелаешь. Хоть сама, хоть через репродуктивный центр. А может, ни одного не родишь, но это будет твоё личное решение, только твоё, а не сволочей из особого отдела Альфа-Геспина, отдавших приказ искалечить тебя в детстве. Хочешь, я сделаю это? Я могу!

Лицо её дышит бешеным желанием, почти маниакальным. Я не раз и не два думала над тем, как её расшевелить, и вот, пожалуйста, Ламберт очнулась. И радости с того не очень много, прямо скажу. Сколько же в моём лучшем пилоте ярости и задавленной боли! Больше даже, чем у меня.

— Тебя под трибунал за такое самоуправство… — начинаю я, и осекаюсь.

Во-первых, она и так уже осуждена, что нового ей добавит суд. Не смертную казнь же! Во-вторых, в списке ограничения прав по моей личности действительно нет ни строчки про запрет репродуктивной деятельности. Формально к Ламберт придраться невозможно. Она не делает ничего противозаконного вообще. Наоборот, помогает. И, самое трагикомичное, у неё на паранормальное медицинское вмешательство есть действующая лицензия! Какие вопросы, господа? Буква и дух закона не нарушены.

— Твою ж мать, Энн, — говорю в тоске. — Ты думаешь, мы выберемся отсюда живыми?

— Я не думаю, — она стискивает бутыль в кулаке и та разлетается мелкими осколками, — вместе с каплями крови из порезов. — Нечего здесь думать. Будущего не существует, оно создаётся здесь и сейчас. Во что ты веришь, то с тобой и будет.

Похоже, моя собеседница не чувствует боли. Надо думать! Разве физическая рана что-нибудь значит перед душевной? Да никогда…

— Во что я верю, — ворчу. — Хотела бы я тебе верить… Врага в расчёт не берёшь? У него, может, другие представления о нашем с тобой будущем.

— Не верь, — пожимает она плечами. — А на врага вообще наплюй, с чего ты вдруг так озаботилась о его представлениях насчёт нас. Ну так что? Лечить тебя? Или не лечить?

— Лечи, — отмахиваюсь я.

Этанол уже подгрузил мозги, а то бы я не согласилась ни за что, наверное. Одно дело, врач-паранормал с дипломом, как та же Хименес, совсем другое вот эта жуть, по имени Энн Ламберт. Жуть, способная заткнуть жерло коллапсару и ухайдокать врага в полной броне голыми руками. И, как выяснилось, умеющая исцелять. По студенческой лицензии, которую у неё почему-то не отобрали и не закрыли.

— Всё.

— К-как… всё? Так быстро?

Быстро и незаметно. Ну да. Мне было девять лет, и я — тогда! — тоже ничего не заметила и не почувствовала. Ну нет, нет у меня паранормы психокинетического спектра! Я в принципе не в состоянии отследить подобные манипуляции. Зачем согласилась на воздействие Ламберт, дура… а с другой стороны, что я теряю? Моя служба окончится ещё очень не скоро. Дом, утопающий в саду, и десяток детей — мечта, которой не суждено сбыться, во всяком случае, в ближайшие лет двадцать. Так что это просто приятно, наверное.

Приятно знать, что я

могу. Могу детей и собственный дом. Сумею поднять угасший род, если захочу и получу такую возможность…

— Да, — Ламберт встаёт, снова смотрит на меня сверху вниз: — Так что, капитан? Попробуем схему семь и один?

Собираю глаза в кучку: о чём это она. Ах, да…

— Давай.

Семь бед, один ответ. Невозможно соблюдать приказы там, где их соблюсти нереально. Нас восемь… против полноценной «звезды» врага. Никаких шансов… если не включать мозги.

— Только не забудь, идиота обязательно ставишь в центр. Это важно. Проследи за его метаниями, невредно будет. У него, как у любого пирокинетика, хорошая интуиция.

— И отменный слух, — доносится из-за наших спин.

Оборачиваюсь. Ветров стоит на переходном мостике, ерошит ладонью короткий ёжик светлых волос. Двери пилотажного тренажёра за его спиной распахнуты. Проснулся, значит. И как давно он подслушивает, хотелось бы мне знать!

— Выспался? — недобро щурится на него Ламберт.

Он медленно складывает руки на груди, смотрит — я б сказала, сверху вниз. Но на Ламберт сверху вниз особо не посмотришь. Даже если стоишь в шлюзе тренажёрной, который выше на добрую голову.

— Сейчас я тебе покажу, как тебе надо летать по схеме «семь и один». Чтобы в бою под своими же ракетами не путался. В слияние не лезь, только для связи. Начнёшь выёживаться, мозги из черепушки выдерну прямо на поле боя, и скажу, что они сами выпрыгнули.

— Эй, — говорю, удивляясь всё больше и больше. — Ожила, я смотрю? А кто тут капитан, забыла?

Втащить бы ей… за нарушение суб-ор-ди-на-ци-и. Вот только как, спрашивается, это сделать, если она — сильнее меня, вдобавок паранормал, и соваться под её чёрный кулак — неблагодарное дело. Но непорядок же! Плюёт на вышестоящего. На командира! Дожили. Этак я весь свой авторитет растеряю, а без авторитета в бою все на меня наплюют, слияние рассыплется, не успев начаться, и мы погибнем. Ну не выжить, не выжить в одиночку нам. Никак. Начинаю вставать, и мир закручивается радостным калейдоскопом.

Забыла. Про коварность этанола забыла. Его легко хлестать литрами, сохраняя ясность ума и памяти, а потом р-раз, в одно мгновение, и ты уже в синей реальности. Ни встать, ни выматериться толком не можешь: в голове гравитационный шторм.

— Ты капитан, — кивает мне Ламберт и щёлкает пальцами, — знакомый жест, уже видела… да у целителей и видела! — Конечно же, ты.

В следующий же миг меня сгибает в приступе бешеной рвоты, и всё, недавно выпитое, извергается наружу. Ощущения космос. Как под перекрёстным огнём врага, только десятка ракет на хвосте не хватает для полноты картины.

— Сука, Ламберт… — выдавливаю из себя в промежутке между спазмами. — В клининг отправлю! Толчки зубной щёткой чистить!

— Горшочек, не вари, — безжалостно комментирует Ламберт. — Паранормальная коррекция на вытрезвление штука непритная, понимаю. Терпи, ты ж капитан, — и ни капли раскаяния в голосе, вот же сволочь! — Потом надерёшься снова. Пошли, отработаем паттерн. Это важно.

* * *

Всё-таки, предел выносливости существует и для нас. Ветров хоть выспался, а я вместо полноценного сна напилась, поймала паранормальное вытрезвление и отлетала десяток сеансов. Что-то около пяти часов в общей сложности… Ветров снова сдулся, начал творить дичь, пусть и в тренажёрном режиме, а у меня даже чёрного слова не нашлось, чтобы его протащить как следует за губошлёпство и растяпство.

Если сейчас не встану с ложемента, то позорно усну прямо на месте.

— «Тренировка завершена», — сообщил тренажёр.

— Ламберт, — говорю, сильно жмурясь, чтобы отогнать сонливость, — с чего ты вдруг очнулась-то? До этого прямо Каменная Дева была, а тут…

— Надоело ныть и себя жалеть, — хмуро сообщила она. — Ну, бывай. Отсыпайся. До вылета.

Она ушла, а меня снова захлестнуло эмоциями и памятью.

В легенде о Каменной Деве рассказывается о том, как одну красивую девушку обратили в камень. За преступные деяния главы её рода. Кровная месть страшна именно тем, что мстят

Так и простояла она в качестве скалы не то три тысячи лет, не то четыре. Расколдовать-то можно было, но — живым горячим сердцем; род, наказав злодеев, сулил немыслимую награду тому, кто оживит гранит. Ничего ни у кого не вышло, а уж как пытались! Кое-кто так прямо и влюблялся до умопомрачения, она же очень красивая девушка, хоть и каменная. Так и стоит Дева до сих пор, обратив застывший взор в сторону заката…

Если гуманные бомбардировки федералов не разнесли скалу в пыль во время последнего мятежа, полыхавшего на моей родной планете уже без меня.

Смейтесь, если смешно. Но вдруг так чётко вспомнилось детство. Розовый рассвет и каменная девушка в лучах наступающего дня… Рука отца на плече. Тепло родного, любящего человека… Вернуться бы. Увидеть. Хотя бы один раз.

Но мне нельзя появляться в локали Скиапфарабу. Родная планета закрыта для меня навсегда. Правильно, конечно же, мой род знаменит и славен, вокруг последней из Смитанарухов тут же собрался бы очаг сопротивления снова. Слёзы побеждённым, что уж там. Так было всегда.

Но всё же… всё же… Нет ничего лучше рассветов над Долиной Хрустальных Цветов, и деревянной, тёмной от времени, верхней террасы родного дома… сохранился ли тот дом за столько бурь и столько лет, кто же знает. Некому следить за ним, некому крепить Древо Рода.

Паранормальный блок на репродуктивную деятельность, это федералы здорово придумали, ничего не скажешь. Формально — не в чем упрекнуть: жизнь — сохранили, служить — позволили. А что родить не может, ну так извините, бывает.

Едкая горечь от сотворённого надо мной в далёком детстве рождает конкретную злобу. А вот вернуться бы и позвать… уверена, Скиапфарабу помнит! Последний мятеж прошёл всего-то навсего года два назад, снова там рана кровоточит. Повторить моего отца только не могут, федералы бдят. А если бы я… Я ведь давно уже не та маленькая перепуганная девочка, о нет! Двадцать с лишним лет на войне, из них одиннадцать — капитаном. Я смогу!

Вот только…

К чему всё приведёт? Совершенно точно не к победе! Хочу ли я, чтобы федералы снова устроили на моей родине адово пекло, как они тогда мне обещали? А они сделают это, сомневаться не приходится. Нельзя мне возвращаться. Нельзя!

Чудовищная усталость наваливается внезапно, мутит сознание, уволакивает в тяжёлые колодцы снов. Я ничего не могу сделать, даже не пытаюсь.

Будь оно всё проклято!

Будь проклято всё…