Глава 9

Илья

Иногда так бывает в жизни: на тебя рушится небо. Всей своей массой. И давит, вжимает в грязь, не вздохнуть. Когда из кожи вон выворачиваешься, совершаешь подвиг, а твой подвиг не то, что не ценят, с этим-то ещё ладно, пережить можно. А берут за шкирку и возят мордой в луже, как напрудившего ту самую лужу щенка. И ты сам, сам понимаешь, не подвиг ты совершил, а кое-что другое.

Преступлением не назовёшь. Слишком громко. В сухом остатке даже может придти награда. Но от стыда готов в чёрную дыру провалиться, потому что нестерпимо жить с тем, что натворил. И ведь она, капитан в смысле, не насмехалась, хотя насмешки я ждал, чего же ещё-то можно было получить в награду.

Но лучше бы выругала, обозвала, может быть, снова дала бы в морду. Я бы тогда понимал бы, чего от неё ждать. А так слишком сложно получается: она взяла и просто ушла, когда я позорно заснул от усталости. Ей на меня плевать, очевидно же. Непонятно другое.

Почему мне на неё не наплевать?

Просыпаюсь — не влетаю в ситуацию вообще. Кто я? Где я? Всегда ненавижу первые мгновения после пробуждения именно из-за вот этой вот особенности. Потом голова встаёт на место, конечно же, и быстро. Но первые секунды включения в новую реальность ненавижу!

Тренажёр. Тренировочные полёты. Домашнее задание, которое кажется невыполнимым. Но ведь это всего лишь первый уровень! А всего уровней здесь, на минуточку, девяносто девять! Бл*дь, бедная моя голова…

Капитан далеко не ушла, оказывается. Стоит, прислонившись плечом к стене, и хлещет водку. Судя по форме бутылки, размеру и цвету этикетки — «Старотерранская особая». В одно рыло, сама. Спиной ко мне, меня не видит и не чует, потому что не паранормал, да и, наверное, мозги там уже основательно залиты. Пьяница она. Алкоголичка. Как в такую маленькую женщину влезает такое количество спиртного⁈ Меня бы с первой ещё вынесло! А она ничего, на своих двоих стоит.

Алаурамху, она говорила. С её народом я как-то не пересекался раньше, но был наслышан. Гордые, вспыльчивые, подраться не дураки, чуть что за нож хватаются, некоторые их локальные пространства не вылезают из мятежей, например эта капитанская Скиапфарабу. Тьфу, названьице-то какое, язык за ухо заворачивать приходится прежде, чем выговоришь. Там постоянно тлеет, в любой момент готово взорваться. И взрывается.

Альфа-Геспин периодически усмиряет. С невосполнимыми потерями, куда ж без них. С врагом проще. Оллирейн — это враг. Алаурахо же — вроде бы и союзники, но спину им не подставляй, если не хочешь, чтобы между лопатками вдруг вырос здоровенный нож.

Тут к капитану подходит Ламберт, и я слышу всё, о чём она говорит. После чего охреневаю полностью.

Логично. Точно. Не придраться. Вразрез со всем абсолютно, что об этой женщине на слуху. И я б не поверил, наверное, если б не финальная точка в виде паранормальной стерилизации детей мятежников со Скиапфарабу.

Репликативное бесплодие, если у тебя паранорма по психокинетическому спектру, не увидеть невозможно. Это такое искажение в личностной матрице, которое для таких, как я, светится издалека. Примерно как большой костёр в темноте. Обычно не обращаешь внимания: бывают люди черноволосые, рыжие, белокурые, крашеные в любой оттенок по желанию. А бывают и вот такие. На Старой Терре не редкость, у нас без вмешательства биоинженеров мало кто обходится.

Слишком много всего наверчено у народа в геноме за восемь лет развития биоинженерии, баловаться случайным, естественным, зачатием желания нет. Разве что в глухих углах живут сектанты из движения «Назад к природе», но у тех из-за длительного, поколениями, общего недоверия к репродуктивным центрам и таких проблем, как у нас, нет.

Ламберт говорит: следствие паранормальной коррекции. После её слов я теперь и сам вижу: ведь действительно! А потом я вижу, что она делает.

Нас всех учат основам паранормальной медицины, без этого на моей родной планете и на войне никуда. Какие-то поверхностные раны, лёгкие травмы, — можно устранить в поле, без помощи специалистов вроде доктора Хименес, целителя с дипломом и высшей категорией квалификации. Чтобы вытащить обычную занозу из пальца или залатать поверхностный ожог хирург не требуется, проще говоря.

Но то, что творит Ламберт — высший пилотаж. Я так не умею и за такое не возьмусь. Нас всех учили, что вмешательства высших порядков не по нашим зубам. Нечего лезть, загонишь себя! Первая помощь, дальше передать спецам, пусть работают они. Целительство отнимает у врачей много сил, но, похоже, не у Ламберт. Жертва эксперимента, мать её так-то.

Позже я узнаю, что в эксперименте участвовало около пятисот малышей, выжило только трое: один погиб во время штурма лаборатории, вторая — Ламберт. А где третий, кто расскажет. Где-то. Может быть, живой, может быть, и нет. Тайна личности.

Может быть, они бы ещё что интересного выдали в разговоре. Но когда я в очередной раз слышу о себе «идиот», то не выдерживаю. Невыносимо!

— Выспался? — спрашивает Ламберт.

И начинается очередной виток ада. Причём и для капитана тоже: протрезвили паранормальным воздействием. Коррекция примитивная, сам сколько раз пользовался, вот только после неё внутри всё дрожит и жить не хочется, так погано, что словами-то не передать. А капитан ещё отлетала как… как… слов не подберу. Из железа она, что ли⁈

Нет. Не из железа. Засыпает прямо на ложементе, как я недавно. Сон преображает её. Сразу становится видно, какая она маленькая и беспомощная во сне.

Коса растрепалась, кончик свешивается с ложемента, почти достаёт до пола. Густой тёмно-сиреневый цвет, разбавленный лиловыми, слабо зеркалящими, прядями.

— Пошли, — говорит мне Ламберт. — Пусть спит…

Не спорю. Иду следом.

— То, что ты рассказала, правда? — спрашиваю.

Оборачивается, смотрит на меня. Она выше, взгляд сверху вниз, — невыносимо! И сильнее, как паранормал в том числе, против неё у меня никаких шансов. Ненавижу.

— Что именно?

— Всё!

— Про капитана — правда, — кивает она мне. — Ты же сам видел. Или вас уже ничему не учат на курсах военной подготовки?

— Видел, — отвечаю. — А про тебя?

— Про меня тебе, — усмехается уголком рта. — Что, действительно хочешь услышать?

— Хочу!

А какого ответа она ещё ждала? Не отвожу взгляда. Ламберт упирает кулаки в бока, смотрит, ждёт, наверное, что под её взглядом я самоаннигилируюсь. А вот. Не на того напала.

— Много знаешь, плохо спишь, — режет она наконец.

— А я, может, хочу спать плохо, — отступать мне некуда.

И важно, что она скажет. Если соврёт, я пойму, хоть и не телепат. Между паранормалами невозможна ложь, всё как на ладони. Когда человек врёт, линии его ауры искажаются, и это легко увидеть.

В скобках: дурной термин, «аура», совершенно детский, но другого нет. Целители обобщают — «личностная матрица», но это выговори попробуй, особенно на бегу в полевых условиях.

— Спи плохо, раз уж так хочешь, Ветров, — кивает Лаберт, принимая решение. — Всё, что я рассказала капитану, правда.

Не врёт. Собственно, ответ напрашивался сам. Уложить в голове невозможно. Какой это эксперимент способен подарить натуральнорождённому мощь психокинетической паранормы⁈ Но я видел, как оно проявляется у Ламберт. Поэтому верю, сразу и полностью. Холодом по хребту: на себя примеряю, и становится страшно до дрожи.

Выжить в чудовищном вражьем эксперименте. Служить в космодесанте. И нарваться на на то же самое в Федерации. Я бы умер. Не знаю, как, но не выдержал бы точно. Сошёл бы с ума, наверняка. А кто сказал, что Ламберт не безумна?

— Я б рехнулся, — не успеваю подхватить собственный язык. — И застрелился!

— Ты бы, — с таким-то низким индексом Гаманина! — да, — кивает она. — А мне залп из табельного, что скале дробина.

В её глазах пылает чёрное пламя, и я вдруг очень остро ощущаю безысходность эту, когда даже умереть по собственному желанию не можешь, хотя и имеешь по закону такое право. Ни застрелиться, ни врагу под удар подставиться. Паранорма защищает своего носителя, общеизвестный факт. Думаю, такой, как Ламберт, даже вражья ракета при прямом попадании ничего не сделает. Если уж коллапсар не смог!

— Ну-ка, пошли со мной, — вдруг решает она.

— Куда? — насторожился я.

— Куда велю.

Она прёт вперёд, не оглядываясь, и я понимаю, что если не пойду за ней, то Ламберт лишь пожмёт плечами «идиот!» и нисколько не расстроится. Надоело быть идиотом в глазах всех, кто на меня смотрит!

Приходим мы в тренировочную с огнеупорными стенами. Я умный, я догадываюсь: капитан вздрючила по пилотской части, а эта сейчас морду набьёт. Ну нахрен, жизнь пошла! И деваться ведь некуда, только огрызаться до последнего. Ждёт меня впереди разбитая физиономия и что-нибудь вывихнутое, опционально — поджаренное.

— Я просмотрела записи, — угрюмо говорит Ламберт. — Тогда, с коллапсаром. Ты — идиот, и ты не сдох лишь потому, что тебе повезло.

Она сжимает кулак, и вокруг него начинает формироваться паранормальный вихрь огня, пока ещё не проявленного, но уже делающего нервы.

— Видишь? — кулак плавно подвигается к моему носу. — Повтори.

— Зачем? — возмущаюсь я.

Сделать такое, да у меня глаза лопнут! Критический перерасход паранормальной силы это вам не шутки.

— Не хочешь учиться⁈ — в ответ я получаю не меньшее возмущение.

— А этому разве можно научиться?

— Можно. Всё можно, стоит только захотеть. Ты пилот, вас по программам Альфа-Геспина не гоняют. Зря, я считаю. Вот это, — кулак, объятый паранормальной силой, придвигается ко мне так близко, что глаза поневоле съезжаются к носу, — тебе в самом скором времени понадобится. Целительский прогноз на твоё ближайшее будущее, можно сказать. Однажды врач — врач навсегда. Что столбом стоишь? Повторяй! Одна рука, вторая… распределение силовых линий, как у меня, давай.

Не то, чтобы у меня получается сразу. Непросто вот вообще. Как сесть на шпагат без подготовки. А главное, смысла не вижу. Из такой конфигурации нормально не ударишь, силовые линии замыкаются сами на себя.

— Зачем? — спрашиваю, вытирая со лба проступивший пот. — Чушь какая-то…

— А вот зачем.

Ламберт выхватывает из кобуры плазмоган быстрее, чем я успеваю выругаться. Залп. Шарахаюсь в сторону, спотыкаюсь, падаю на одно колено, ору:

— Дура! Какого х…рена!

— Огненный щит где, идиот? — рычит она. — Ты паранормал или вражья отрыжка? Ты что, думаешь, один раз у тебя с коллапсаром получилось, и ты звезда? Чтобы случайность стала системой, надо работать и расти над собой. Это как с прессом. Не будешь качать, кишки на боевом задании наружу вывалятся.

— Предупреждать надо!

— А то враг тебя предупреждать будет, — язвит она. — Встать! Концентрация. Что, забыл, как это делается? Показываю ещё раз…

В финале тренировки я лежу мордой в пол, дышу так, будто бегом бежал в гору километров на десять без передыху, и вставать совсем неохота. Вымотался!

— Слабак, — презрительно характеризует моё состояние Ламберт. — Хватит с тебя на сегодня.

Я с трудом поднимаю себя. Сначала на локти, затем на одно колено, кулаком упираюсь в пол, пережидаю мельтешение тёмных мушек перед глазами. Жду дальнейших насмешек, но их нет.

Что-то падает на пол с глухим стуком, из кармана вываливается, неоткуда больше. Ламберт поднимает руку ладонью вверх, и потеря сама прыгает ей в пальцы. Я так тоже могу, немного, с ближнего расстояния. Но на то, чтобы отобрать у Ламберт что-нибудь меня не хватит, разумеется.

— Отдай, — хмуро говорю я.

— Откуда это у тебя? — Ламберт держит трофей указательным и большим пальцами так, будто он жжёт ей кожу.

— Дивномиров сунул, — отвечаю. — Я возражал, если что. Это от той… с коллапсаром!

Ламберт ведёт пальцем по алой строчке, идущей по деревянной загогулине, хмурится. Сама штуковина чем-то похожа на дельфина в прыжке. Или на полумесяц. Или ещё на что-нибудь такое же. Тонкий узор вообще что-то на сложном, но я вдруг думаю, что там, возможно, что-то зашифровано. Что-то, что можно прочесть.

И точно.

— Оммасву Ми-Гралиа, — говорит Ламберт и вздыхает в пространство. — Вот уроды…

— Поясни, — требую я.

— В генетике разбираешься?

Мотаю головой:

— Откуда. Я — солдат, а не биоинженер.

— Ладно, тогда попроще. У наших врагов генетическая память, такая это раса. Очень сложный механизм наследования, вкратце — при смешанных межклановых браках память одного рода подавляется памятью другого, того, кто выступает как старший в связке. Пока так запомни, на самом деле там всё очень сложно, просчитать брачный индекс без помощи нейросети невозможно, даже не берись. Но иногда рецессивные, из поколения в поколение подавляемые, гены, сходятся вместе с обоих сторон, и от папы и от мамы, условно говоря. Рождается ребёнок, несущий в себе ядро памяти другого клана.

— С жёлтыми волосами среди темноволосых? — уточняю я, начиная кое-что понимать.

— Да, хотя волосы тут внешний признак, не в них дело. Как поступают обычно? Растят этого ребёнка, потом, когда он воспринимает наследие рода в полном объёме, обращаются к его клану: вот ваше чадо, а вот размер плюшек и компенсаций, которые вы нам за своё дитя должны. Родительский клан обычно платит, сколько запросят, и даже не торгуется. Сила любого клана в его детях, особенно в детях Старшей Ветви… ну там долго объяснять, всё сложно. Просто запомни, что выкупают этого ребёнка, не считаясь ни с чем.

— А эту чего не выкупили? — спрашиваю я.

— Потому что клан Шокквальми — уроды, — злобно говорит Ламберт. — Они там, в Оллирейне, все уроды, но Шокквальми впереди Галактики всей. Они над такими детьми издеваются. Десять лет тому назад, в миссии на Вране, к нам как раз попал один подобный ребёнок. Я потом читала, что ему было уготовлено: серия понижающих операций, сводящаяся к постепенному отключению всей сенсорики, длительная программа на несколько лет. Идея заключалась в том, чтобы в конечном итоге разум остался в теле, напрочь лишённом всего спектра чувств, включая осязание и восприятие вкуса. Начали со слуха, ребёнок уже был глухим, когда к нам попал. И вот чтоб ты понимал суть, клан Иланрао отдал нам десять планетарных локалей за это несчастное дитя. Без звука. Отдал бы и больше, да наши дипломаты не просекли сразу, что можно потребовать больше.

— Что, реально свернулись и ушли? — не верю я.

— Реально свернулись и ушли, — кивнула Ламберт. — И больше атак в ту сторону не осуществляли. Врана и сопредельные локали, — чудесное приобретение, посмотри в информе и на галакарте, впечатлишься. Мы бы там до сих пор колупались, без такого-то подарка от судьбы. Может, даже по зубам получили бы по самое не балуйся, наши позиции замечательными тогда назвать никто бы не смог.

— И за эту… Оммасву или как её там… тоже такое могли бы дать⁈

— Могли бы, — Ламберт кидает мне трофей, я едва успеваю поймать его. — Ми-Грайоны большой клан, один из семидесяти самых влиятельных в Оллирейне. Но Шокквальми уроды, говорю же. Отправили ценную девчонку к нам, и мы её убили.

— Что значит, не люди, — качаю я головой. — Нелюди! Мне не понять.

— Не одному тебе. У самого-то хоть дети есть? Или хотя бы женщина?

Спросила. Детей у меня нет, а женщина… Вспоминаю Аделину, и вдруг понимаю, что женщины-то у меня нет и никогда не было. Она здесь, рядом, можно сказать, рукой подать, на соседней защитной станции. И ни строчки от неё, ни половинки послания. Ничего ей не жмёт и на совесть не давит.

Потому что ей плевать, жив я или уже благополучно помер. Причём плевать было всегда, несмотря на то, что она спала со мной, когда хотела. И вот эту сучку я, с позволения сказать, думал, что любил…

— Плохо, — тоскливо говорит Ламберт. — И всё же найди, ради кого тебе жить. Умереть ты всегда успеешь, а вот жить — можешь опоздать.

— Ты о чём? — не понимаю.

— Ни о чём, — резко обрывает она разговор. — Завтра же, в это же время. Не опаздывать.

Она уходит из тренажёрной, а я остаюсь крутить в руках трофейную вещицу. Дерево, на пластик не похоже. Выбросить бы, зачем мне чужая, да ещё и вражья, судьба, но приказ Дивномирова мешает.

Телепаты такие телепаты. Спалить бы их всех к чёрным дырам!