Глава 10

Илья

Вызов от полковника Дивномирова. Делать нечего, иду к нему в больничку.

Выглядит бодро, несмотря на медицинскую повязку во всю голову. Зрение он потерял, теперь ждёт, когда созреют импланты. Процесс не быстрый, но телепату, в общем-то, зрение в оптическом диапазоне не так уж и важно…

— Что скажешь, Ветров? — говорит он мне, бледная тень себя прежнего. — Освоился? Проблем не создаёшь?

Это он так о нашем капитане заботится. Точно, неровно к ней дышит. И почему мне хочется его убить?..

— Никак нет, — отвечаю по уставу. — Проблем не создаю.

— Хорошо.

И улыбается. Но я чувствую его настроение: усталость. Непреходящая хроническая усталость. Кажется, кое-кто тут своё уже отслужил. При первой же возможности вылетит на гражданку со свистом.

— Верные ощущения, Ветров, — кривит он губы в кислой усмешке. — Но мы ещё не победили.

— Хотите сказать, Федерация проиграла войну? — спрашиваю напряжённо.

Не хватало ещё! Но враг силён, чего уж там… Можно сколько угодно кричать, что мы рвём врага на тряпочки, по факту видно, кто кого рвёт. Где-то мы, а где-то и нас. До того, как загремел сюда, приезжал на ротацию домой, так зубы сводило в дороге — из каждого угла про доблестные победы Федерации. Только на Старой Терре этого информационного дерьма почти не было, но у нас вообще не любят чем либо кичиться, даже и по делу.

— Федерация — нет, — отвечает Дивномиров, слабо улыбаясь. — А вот мы — может быть.

— Что-то не похоже на укрепление воинского духа среди подчинённых, — говорю. — А вот паникёрством тут воняет. Что скажете?

Дивномиров медленно выкладывает руки поверх одеяла, сводит кончики пальцев. Неприятно, когда у твоего собеседника глаза закрыты медицинской повязкой. Ничего не понять, что он думает по поводу сказанного.

— Ветров, — говорит полковник, — не будь идиотом. Одно сражение — ещё не вся война. Мы можем продержаться, и будем держаться, но сам понимаешь: чудес не бывает… А потому вырасти себе в экстренном порядке мозги, пожалуйста. Они тебе понадобятся, чтобы выжить.

Неприятно слушать, когда тебя держат за… Да-да, за идиота! И Ламберт вон без конца обзывает так же, а капитан с нею не спорит. Но это я с мысли не сорвал, потому что кто его знает, Дивномирова, вдруг его паранорма всё ещё работает на полную мощь, несмотря на пережитое. Да, права нетелепатов и всё такое, но я уже получил по мозгам один раз во время атаки, обрушившей нашу местную инфолокаль. Больше не хочу! И всё же Дивномиров цепляется за хвостик другой моей мысли.

— В слиянии капитану проблем не создавай. Не геройствуй без весомой причины, Ветров. Она знает, что делать.

Молчу. Есть не геройствовать без причины, понял уже, зачем долбать. И что Дивномиров так о капитане печётся, спрашивается⁈ Прямо по носу видно: заострился весь.

— Она мне как дочь, — отвечает он, усмехаясь. — Одиннадцать лет назад поступила в распоряжение. Одиннадцать лет, Ветров, во что-то складываются, так или иначе, безо всякого там секса. Но я знал её и раньше. Я вёл её дело… ещё со Скиапфарабу, когда нам пришлось разгребать всё это мятежное дерьмо. Чего мне стоило сохранить ей жизнь… И, уж конечно, я спасал тогда эту девочку вовсе не для того, чтобы ты угробил её сейчас. Смотри, Ветров, если она погибнет из-за тебя, я узнаю.

— Это угроза? — спрашиваю, сжимая кулаки.

Алое пламя послушно вспыхивает на пальцах. Нет в драке ничего мощнее пирокинеза… и первый телепатический ранг не всегда спасает, так-то.

— Предупреждение, — Дивномиров абсолютно серьёзен. — Понимай его как знаешь.

Вот ведь… Лежит, раненый, слепой, двинь кулаком — откинет копыта. А я его боюсь! Телепатические штучки? Возможно. Но, может быть, и нет. Он — особист, а их учат драться без правил. Так, как простым смертным и не снилось, причём не только в ментальном поле. Связываться с ним всерьёз, даже с больным и раненым, самоубийство, я это понимаю прекрасно. Но ведь ударить лежачего — само по себе дерьмо, неужели Дивномиров не понимает⁈ Я его и без его перворанговых штучек не трону.

Полковник улыбается:

— Смотрю, ты меня понял правильно. Умница, Ветров. Растёшь над собой.

Молчу. Что ему скажешь? Ненавижу мозгоклюев!

— Вольно, Ветров. Свободен…

Отдаю честь, спохватываюсь, что он слепой и не увидит, говорю:

— Есть.

И ухожу.

* * *

Несколько дней подряд шло избиение младенца по всем фронтам: пилотажный тренажёр с капитаном и наука от Ламберт. Старались дамы от души.

Вспомнилось, как я расстроился, когда меня с моим индексом Гаманина всего в сто девятнадцать не взяли на Альфа-Геспин. Как я теперь понимаю, совершенно зря плакал. Там бы от меня вообще ничего не осталось бы, ещё на первом круге. Ламберт — щадит. При всех моих неожиданных успехах, в реальном бою с нею я не продержусь и половины минуты.

Паранормальный щит с накачкой от поглощённого плазменного залпа требовал адовой концентрации. Получалось не всегда. А тут ещё подружку Ламберт, гентбарку Феолис, выпнули из медцентра по причине полного восстановления здоровья. Она не придумала ничего лучше, кроме как торчать в зоне безопасности и доставать оттуда ехидными репликами вроде «Побереги задницу, Ветров, а то её тебе сейчас поджарят».

Пришлось с ней подраться, чтоб заткнулась. Чабис в силу своего гендера понимают только силу, даже если это очень умные чабис, почти что учёные. Ламберт велела подруге активировать броню, а мне вместо брони пользоваться паранормой.

— Как раз потренируешься.

Да… Когда есть риск получить серьёзную травму, бой выходит на совсем другой уровень. Феолис протёрла мною пол и стены, но я наконец-то уловил тот момент, который пыталась вбить в меня Ламберт. Побитый, я удостоился скупой похвалы:

— Можешь ведь, когда захочешь.

Полёты под руководством Шаоры нравились мне куда больше.

* * *

Вылет. Всё как всегда, «звезда» врага в полном составе в нашем секторе ответственности. Они даже усиливать дополнительным звеном себя не стали! Двенадцать против семи, посчитали, что с нас хватит. И тут им прилетает нежданчик в лице Ламберт.

А вот. Неограниченная паранорма — зло. Если вовремя не уничтожить её носителя.

Одним словом, мы их выносим. Всех. Ха, мне это нравится! Посмотрю я на того, кто останется недовольным. Не считая врага, конечно, но претензии врага обоснованы. Кому же хочется подыхать со счётом двенадцать к нулю⁈

В ангаре после парковки вспыхивает карнавальное веселье. Все обнимаются, мелкие ссоры забыты, счастье валит из ушей. И только капитан стоит мрачная и злая. Ловит мой взгляд, тянется рукой за пазуху — там у неё во внутреннем кармане фляжка сами понимаете с чем, — отхлёбывает и говорит:

— Сейчас начнётся пекло, Ветров.

— Правда, что ли?

— Включи голову. Вот ты — командир. У тебя в полном составе гибнет звено хороших пилотов, причём не в решающей стычке, а при обычном облёте периметра с приказом в бой ввязываться лишь по ситуации. Двенадцать штук. Может, не самых лучших, но хороших. Твои действия?

Чешу затылок. Я не стратег, но определённо в такой ситуации задумался бы. О чём и сообщаю.

— Вот! — воздевает палец капитан. — Их старший тоже задумался, будь уверен. Так что во второй раз эта схема не сработает. Надо думать над какой-то другой.

— В чём вопрос, — говорю бодро. — Придумаем!

— Да? — спрашивает скептически и снова отхлёбывает. — Ну, пошли в тренажёрку, покажешь.

Пытаться что-то показать капитану — дохлый номер. Ничего у меня не получается, а потом срубает в сон, как в прошлый раз. Я — человек, мне нужен сон после вылета, глупо что-то доказывать и храбриться, ведь первое, что вкладывают нам в головы в учебке: разницу между человеческой и остальными расами Федерации. У каждого народа — своё слабое звено. Человеку нужно спать не меньше восьми часов в сутки, причём желательно в полной темноте, гентбарцу — полноценно жрать каждые четыре часа… ну а нашему капитану — пить, отыгрывая чёрную дыру, настроенную на спиртное всех градусов и консистенций. По-моему, она и стоградусный спирт проглотит, не поморщившись! Другой метаболизм плюс большой опыт, помноженный на личные проблемы.

Вон, сидит прямо на полу, прислонившись плечом к стене, пустая фляжка рядом. Спит? Нет, во взгляде даже какие-то недоспиртованные остатки разума светятся.

Сажусь рядом. В таком состоянии в морду она мне не засветит, я успею увернуться. Ну. Не бросать же. Хотя голова гудит, выспаться бы… Но как уйду?

— Зачем? — спрашиваю.

Что-то же надо спросить. Ничего умного в голову не приходит, только это.

Пожимает плечами, цепляет фляжку — на дне что-то плещется ещё, — протягивает мне:

— Будешь?

— Нет, — отказываюсь.

Вдруг там этот их поганый дайсоршт. Хотя добрая тётя доктор Хименес вроде как блок на наркоту поставила… Жаль, про этанол не догадалась!

— Ты меня уважаешь?

Смотрит на меня снизу вверх, глаза — тёмные, почти чёрные, но если приглядеться — оттенок в тон волосам, фиолетовый. Тёмно-фиолетовый, как космическая бездна.

Беру фляжку из её рук, подношу к губам. Кажется, водка… Капитану всё равно, не следит, пью я или только делаю вид, достаточно того, что фляжку взял.

— Мне снился отец, — говорит капитан наконец.

Смотрит пустым взглядом куда-то вдаль, в прошлое, когда её отец был жив, и продолжает:

— Мы жили в горах, возле Каменной Девы… по легенде, она была из нашего рода. Знаешь, какие там рассветы, Ветров? Небо розовое, алое, оранжевое, туман ползёт внизу, по рекам, и тоже розовый, алый… и ветроплюйки цветут. Такие вот… — показывает руками какие, — шарики, зелёные, белые, синие… мерцают в сумерках. Дунешь — летят, — крутит пальцем спираль, показывая полёт крылатого семечка ветроплюйки. — А знаешь, почему я не могу туда вернуться, Ветров?

— Поражение в правах? — предполагаю я.

Это первое, что просится в ответ на такой вопрос. Запрет на посещение определённых локалей. В случае дочери мятежника, её собственной родной планеты тоже. Правильно, если вдуматься. Вдали от тех, кто готов поддержать, бунтовать не очень-то радостно.

— Если бы, — усмехается она горько. — Если бы только поражение в правах… Разве оно помешало бы? Вернуться и снова спустить гром с вершины горы. За мной бы пошли, Ветров! Несмотря на прошедшее с момента казни моего отца время. Скиапфарабу

помнит я уверена. Народ пойдёт за последней из Смитанарухов даже и сейчас.

— Так в чём дело-то? — спрашиваю. — Вернись.

Боюсь, неприязни скрыть не сумел. Мятежи — самое поганое, что только на свете есть. Внутренние паразиты, эти ваши борцы за всё светлое и хорошее, вот они кто. Это додуматься же было надо, искать протектората у врага! Сдать без боя несколько локалей с сопредельными пространствами. Но спорить с пьяной о галактической политике — глупо. И потому прикусываю язык. Пусть сама болтает, если хочется, я — не буду.

— Он тогда пришёл ко мне, — тихо начинает рассказывать капитан, взгляд всё там же, в далёком детстве, в том дне, когда к ней пришёл тот самый он. — Первый ранг, особый отдел, в чине капитана. После ментальных сканов и телепатических допросов мне было уже всё равно. Я была уже мертва… почти… кроме тела, тело ещё дышало и двигалось, когда ему приказывали. Вот он сказал мне: будешь жить. Я промолчала, а про себя посмеялась, мол, не дождётся… И тогда он сказал… сказал…

Всхлип, попытка высосать из пустой фляжки хоть каплю. В порыве ярости швыряет фляжку, та летит в стену, врезается в неё, падает на пол. Крышечка отскакивает, крутится рядом. Звук — глухое бряканье. Плывёт в воздухе тонкий, острый запах спирта.

Я почти вижу безликую комнату допросной, первораногового телепата и девятилетнюю девочку, дочь казнённого мятежника, которой нельзя дать умереть. Умрёт — станет мученицей, и бунтующий народ Скиапфарабу вздёрнет её смерть на штандарт в борьбе против ненавистной Федерации… Сколько уже было подобного в истории! Сколько раз и за сколько лет?

— Что он сказал? — тихо спрашиваю.

— Он сказал, что отправит меня в военное лётное училище, — медленно отвечает капитан. — Что я буду учиться, а потом буду служить. Служить Федерации. На дальних рубежах, везде, куда пошлют. Я засмеялась и послала его на Гору Света… ну это такая расхожая… короче, если, по-человечески, нахер я его послала, Ветров, нахер. Туда, где ему, поганому федералу, и было самое место. Он не удивился. И не разозлился, на что я надеялась. В гневе он мог бы ударить меня и убить… и всё бы закончилось… Ветров, он сказал, что если я не буду служить Федерации, они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара! Если вернусь обратно на родную планету и попытаюсь поджечь термоядерное пекло нового восстания, — они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара. Что в моём сознании установлен психокод: если я покончу с собой или намеренно подставлюсь в бою под вражескую ракету, — они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара. И самое главное: если я вообще умру, неважно как, лишь бы не от старости. Они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара! Вот и выбирай, сказал он. За себя и за свой народ. Твой отец выбирал за весь народ, не особо его спрашивая. Пришла твоя очередь. И по имени назвал меня. Шаора. Так он сказал. «Пришла твоя очередь выбирать, Шаора. Мы примем твой выбор. Каким бы он ни оказался…»

Она долго молчит, смотрит перед собой в одну точку, переживая в себе тот далёкий страшный день разговора с перворанговым телепатом-федералом. Потом резко выдыхает и заканчивает:

— Вот поэтому я здесь, Ветров. Я служу Федерации. И мне никогда не вернуться домой.

Молчу. Чёрт возьми, какой гнусный шантаж! Из серии «цель оправдывает средства». И я бы ещё понял, если бы такое предъявили взрослому мужику. Но девятилетнему ребёнку… девочке…

— Лучше бы я умерла, — тихо, на выдохе, говорит капитан. — Лучше бы у меня случился разрыв сердца прямо там. Лучше бы меня повесили, как повесили отца! Зачем? Зачем они сделали из меня вот это⁈ — обводит ладонью своё лицо неверным движением. — Зачем, Ветров? Ответить можешь?

По её лицу бегут пьяные слёзы. Она никогда не рассказала бы кому-то другому, вдруг понимаю я. Даже в мыслях не заговорила бы. Несмотря на количество выпитого. Мне — почему-то вдруг доверилась. Но что я могу сказать ей? В день, когда мятеж Смитанарухов на Скиапфарабу был подавлен, я ещё играл в ножички со сверстниками в детских яслях Старой Терры.

Обнимаю её. Сам удивляюсь собственному порыву, но мне её жаль и хочется хоть как-то утешить… и вообще. Не бросать же. Нехорошо получится.

Она сжимается, как в ожидании удара, и я жду, что мне сейчас прилетит в морду, даже голову инстинктивно отдёргиваю. Не прилетает. И я чувствую, как расслабляются под моей ладонью напряжённые для защиты плечи. Доверяет! Мне — доверяет. Пусть и в алкогольном угаре, но доверяет же!

… Её губы пахнут полынной горечью, её ладонь впервые касается моей щеки без резкой силы удара, нежно, самыми кончиками пальцев, кончиками — по коже, и прикосновение отдаётся жаром во всём теле… и что ж ты творишь, Ветров! Она же пьяна в дым, она не вспомнит потом ничего, я не хочу — так! Хочу — чтобы помнила. Чтобы без анестезии. Чтобы — по имени и в полном сознании. Чтобы…

… Выпитые литры делают своё чёрное дело — капитана срубает на полувздохе. Подхватываю, не даю треснуться башкой о пол. Спит. Следовало ожидать… Осторожно укладываю на один из ложементов. Вариант отнести в постель — к её каюте у меня доступа нет, а к себе… Когда она очнётся в моей постели, что подумает? Я так не хочу. Я не хочу, чтобы между нами торчало, как заноза в заднице, забвение на пару с недоверием.