Глава 10

Вот каково это, видеть себя в зеркало и понимать, что неотразим? Какая блажь занесла его в МЧС? Ему прямая дорога в актёры, мог бы в кино изображать спасателя. Амплуа героя — любовника или сказочного принца приклеилось бы до старости, а потом переросло в отца принца. Понимаю его мамашу: правильное направление для дитятка выбрала, сначала танцы, потом сцена и съёмочная площадка. Какой из него спасатель? Он же неземной… На мой-то взгляд, всё немного тонковато: и профиль, и точёный носик, да и чем-то женственно-капризным отдаёт красивый изгиб губ, если бы не широкие, чуть темнее волос, брови — писаная красавица, они, слава Богу, уравновешивают картину, да и шея для девицы крепковата. Нет, красавец, конечно, но на мой вкус, Санька лучше. Я даже эстетически, всегда отдаю предпочтение брюнетам, они ярче, брутальней…

— Не смотри на меня, — вдруг говорит, не поворачиваясь, всё внимание на дорогу, — не смотри на меня так…

— Как, так? — спрашиваю, подавляя смущение, словно застукали врасплох на чём-то неприличном.

— Как на козявку под микроскопом, — посмеивается.

— Я так и не смотрела, — оправдываюсь, — может, любовалась!

— Ага, любовалась, — в голосе сарказм, — я отличаю, когда любуются.

— Часто любуются, значит, — констатирую.

— Достаточно, — подтверждает без тени кокетства, просто, как факт.

— На кого ты похож? На мать или отца? — всё-таки, интересно, кто человеку мог передать такие гены?

— Даже не знаю, — слегка пожимает плечами, — Олег — копия батя, а я немного на маму, чем-то на папу, а блондин в прапрабабку, говорят. Дядька — брат отца, подкидышем прозвал в шутку.

— Хорошо хоть не пошутил, что от соседа, — добавляю.

— Пытался, батя шутку не оценил, — смеётся.

— Значит, так сошлись молекулы, нуклеиновые кислоты определённым образом построились и сплелись в цепочки, природа любит пошутить, — размышляю вслух, — но иногда рождает уникальные шедевры, — может, зря так нахваливаю, но он же не дурачок, понимает сам.

— Вроде комплимент, а звучит так, будто от патологоанатома, — ёжится.

— Скорее уж биохимика…

— Ксень, — оборачивается ко мне, пересекаемся взглядами, — я не манекен, человека разгляди во мне, пожалуйста, — он абсолютно серьёзен.

— Попробую… — а я в ответ абсолютно честна и заинтересована в этом сама, мне нужна иная опора, внешность слишком часто бывает обманчива…

***

Ещё через пару часов мы уже бредём по аллейкам сказочного посёлка, все домики разные, но очень симпатичные. Резные наличники, причудливые крылечки, коньки на крышах и никакой краски — натуральное морёное дерево, покрытое лаком для долговечности.

— Вот, это — ваши хоромы до утра понедельника, — отпирает двери одного из теремов сотрудник турбазы — молодой парень, данный нам в провожатые.

В домике уже протоплено, он невелик, но очень уютен. Есть две комнаты: зал достаточно просторный квадратный, в ней выделен уголок для готовки, если сами надумаем: микроволновка, чайник, электроплитка и немного посуды, которые нам, кстати, так и не пригодились. Внизу небольшой холодильник. У стены по центру красивый электрокамин, он, как раз работает, отапливая помещение. Констатирую наличие дивана в гостиной. Вторая комната — спальня, камин задней стенкой выходит именно в неё, обеспечивая теплом. Шикарная двуспальная кровать в деревенском стиле с нарочито грубой задней спинкой, в виде двух горизонтальных планок, вместо прикроватных тумбочек с одной стороны сундук, а с другой коренастая устойчивая табуретка. Абсолютно всё натурального дерева, как и внутренняя отделка стен, вернее, неотделанные круглые гладкие брёвна. В домике тепло и уютно, меня начинает клонить ко сну, в дороге я так и не воспользовалась предложением Сержа, и теперь организм требует своё…

— По центру турбазы ресторан, — вещает сопровождающий, — сейчас, как раз пришло время обеда. К вашим услугам большой выбор блюд, в основном позиционируемся на русской национальной кухне, сегодня очень хороша солянка из печи, пельмени особенно удались и расстегаи с сёмгой, — чувствую, как желудок согласно откликнулся на всё меню разом! Сначала наемся, но потом вырублюсь точно.

— Ксень, бросаем всё, и пошли в ресторан, пока там всю солянку с расстегаями без нас не сожрали, — смеётся эльф, вероломно разрушая предположения о своей эфемерности и подтверждая земное происхождение…

***

Кухня здесь и правда, замечательная! Как домашняя. Серж набирает всего, официант уже загромоздил полностью тарелками стол. Упиваюсь солянкой, всё как надо, почки, копчёности, оливки с лимончиком, немного жгучая, но в этом особый смак. Сняв первый голод, расслабляюсь, начинаю осматриваться. Народу пока немного, нормальные люди вчера заехали, не то, что мы — опаздуны, поэтому ещё не вернулись с горок и катка. Интерьер прост, прямая, без изысков, деревянная мебель, огромные окна, почти в пол, да и пол тоже дощатый, проморённый. Во всём чувствуется простота и, в то же время, благолепие. Даже стойка бара стилизована под длинный необструганный стол, как в крестьянской избе. Серж, как всегда, в излюбленном образе и соответствует месту: чёрная джинсовая рубашка, довольно плотная и в то же время чувствуется, что мягкая, чёрная футболка на тело под ней, тёмно-коричневые, почти чёрные вельветки в крупный рубчик, на руке часы, предполагаю, не дешёвые.

Возвращаюсь к трапезе, ухватываю несколько пельмешек из общей глубокой миски, предварительно искупав их в сметане. Всё, я сыта. Официант приносит чай,

— Из самовара, — поясняет, — на еловых шишках.

Шумно потягиваю из блюдца, а, что? По-русски, так по-русски! Представляю, какая я сейчас красотуля, наверное, румяная, как матрёшка.

Серж тоже накидавшись быстро, теперь смакует расстегай, откусывает, заливает внутрь, какой-то соус и поглощает безумно аппетитно,

— Хочешь? — предлагает, протягивая свой пирог, заметив, что гляжу на него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Неа, — мотаю головой блаженно, — я уже сыта.

Он допивает компот из огромного бокала. В первый раз вижу, чтобы не из стандартного стаканчика, а как дома — настоящий мужской бокал.

— Я тоже готов, — поднимается, увлекая за собой.

Выходим на свежий воздух. Пока обедали, облачность немного рассеялась, солнышко проглядывает, и желание завалиться в постель пропадает.

— Может, на горку? — предлагаю.

— Отлично! — радуется, — пошли одеваться!

Забираю своё добро в спальню, Серж переодевается в зале. Хорошо, что в прошлом году, поддавшись поголовной моде, прикупила себе тёплый болоньевый костюм, очень стильный и дорогой, денег не пожалела. Несколько оттенков серого плавным переходом от тёмного к светлому украшают слегка приталенную куртку с капюшоном, брюки с лямками и планкой на груди тоже тёмно-серые. Белая шапочка с большим помпоном довершает образ, на ногах грубые на вид, но для такого костюма, вполне гармоничные высокие чёрные ботинки на толстой подошве. Выхожу на улицу, не застав кавалера в доме, и вижу, что уже готов, ждёт. Выглядит шикарно: лаконичная чёрная куртка с белой фирменной эмблемой на рукаве и груди слева, такие же брюки, Господи, какие у него длинные ноги! Ботинки, в которых приехал: светло-коричневая замша со шнуровкой на крупном протекторе. Волосы распущены, но сверху небольшая мужская шапочка плотной вязки, тоже чёрная с белой эмблемой, отлично контрастирует с блондом.

— Пошли! — берёт меня за руку, ведёт куда-то. Похоже, не впервые здесь.

Чем ближе подходим к горе, тем слышнее визги и смех,

— Давно каталась? — спрашивает.

— Уж, не помню и когда, — правда, не помню, — наверное дома, в каникулы ещё студенткой, приезжала зимой.

— Давненько, — соглашается.

— А, ты, похоже, завсегдатай здесь? — не удерживаюсь.

— Да, не то что бы, — пожимает плечами, — но девушек сюда не возил, ни разу… Если ты об этом?

Да, я об этом! Только, как он угадывает, о чём я думаю?

Около горы прокат, Серж выбирает большую ватрушку на двоих, сжимает её в руках, проверяя, как накачана, удовлетворяется, и мы идём к спуску. Он широк и практически бесконечен, уходя белой полосой чуть ли не за горизонт. Вокруг местами ещё проглядывает пожухлая трава, а здесь снег утрамбован и уплотнён, словно, асфальт, только, гладкий. Народ с визгом и гиканьем бросается вниз, кто парами, кто в одиночку, кто обхватив детей покрепче, а некоторые целыми поездами. Только и слышится,

— Эй, вы там!

— Посторонись!

Я в нерешительности замираю, но Серж не позволяет усомниться, сгребает в охапку, усаживает на колени и крепко прижимает к себе. От тесных объятий сильного мужчины, мне становится спокойно и беззаботно. Мы летим вниз, вздымая снежные вихри, летящие прямо в лицо. Ветер свистит в ушах, когда скорость нарастает на спуске, потом постепенно выравнивается, и мы доезжаем почти до конца трассы. Я счастлива, как будто скинула лет десять-пятнадцать, не меньше! Серж аккуратно поднимает меня, вставая сам,

— Ну, как? — интересуется, уже разрумянился мой сказочный эльф.

— Улётно! — в прямом смысле. Он любуется, разглядывая моё счастливое лицо, окутанное ореолом искрящихся снежинок, и трогательно целует в щёку, обдавая теплом мягких губ,

— Ты, прекрасна!

Мы поднимаемся наверх, дивясь, как народ, кто во что горазд, скатывается мимо нас.

После очередного проката, опять идём на подъём. Но тут, непосредственно возле нас вот-вот разразится драма. Малыш лет четырёх-пяти от роду, стоит один на спуске, а прямо на него мчится целый поезд,

— Уйди! Мальчик, уходи!

— Где родители?! — орут все.

Вниз вдоль спуска бежит смотритель горы, но явно опаздывает. Всё это происходит за доли секунды, перед тем, как я, не успевая сообразить, что делать, вижу Сержа, бросающегося в один прыжок на малыша! Он сбивает его в сторону, ребёнок испуганно орёт, отлетая, а мой герой не успевает увернуться, чей-то ботинок попадает ему в висок, только после этого, он оказывается в стороне от поезда, набирающего скорость на отвесном спуске. Бегу к нему, смотритель подхватывает мальчугана, размазывающего слёзы вперемешку с соплями,

— Ма-а-ама!

Пересекаю спуск, наша ватрушка где-то у подножия, Серж лицом в снегу, без шапки, у меня всё опускается, падаю на колени рядом, трогаю за плечо. Шевелится,

— Я в порядке, — трясёт головой, садится на снег. Выдыхаю, жив, но лицо в крови, ничего не понимаю, где рана?

Он сгребает немного снега и прикладывает на ощупь к больному месту, поняла, рассекли бровь, довольно глубоко, но не опасно. В это время к нам несётся медичка в разлетающемся халате поверх куртки с чемоданчиком и озверевшая тётка — мамаша мальчишки. Она чуть ли не с кулаками набрасывается на моего героя,

— Как ты смел, тронуть ребёнка?! — исходит баба праведным, как ей кажется, гневом. Я встаю стеной, только попробуй! В это время, чуть ли не бегом, поднимается та самая компания, от которой Серж спас малыша и оттесняет полоумную бабу в сторону, предъявляя совершенно оправданные требования,

— Ты, почто его одного оставила?

— Мать ещё!

— Отбирать у таких надо!

— Да она подшофе!

Над Сержем уже колдует медсестра,

— Голова не кружится? Не тошнит? — воркует ласково.

— Всё в порядке, я в норме, — отвечает он, поднимаясь на ноги.

— Пойдёмте, всё-таки, в медпункт.

Он отказывается, но я настаиваю, хотя рану и заклеили, надо пару швов наложить.

— Ватрушку я заберу, — подтверждает перепуганный смотритель, протягивая потерянную шапку, — идите в медпункт, и… спасибо Вам огромное!

— Не за, что, — отмахивается мой герой.

В медпункте специальным медицинским степлером ему накладывают две скобы на разошедшуюся рану, но полагаю, что шрам, всё-таки, на память останется,

— Ерунда, красоту этим не испортишь, — шутит Серж.

— И то, правда, — поддакивает медичка, наклеивая пластырь, — боевые шрамы лишь украшают настоящего мужчину!

Я горжусь: сегодня этот мужчина мой!..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С активными видами отдыха мы, похоже, завязали. Серж спокоен, как скала, размышляет, куда бы податься ещё,

— Может в сауну?

— Нормально! У тебя бровь рассечена, может, сотрясение! А ты в сауну собрался париться! — негодую.

— Да нормально всё, Ксень! Только вскользь зацепили, я в порядке.

Ну, что тут скажешь, заходим в домик, переодеваемся. У меня на такой случай тёплый спортивный костюм на флисе, нежно-оливковый, новый лежал, всё повода обновить не было, сейчас, самое оно. Набрасываю куртку, топаем в сауну. Тут варианты на выбор:

— Мальчики налево, девочки — направо, по центру несколько индивидуальных кабин для семейных, — проводит экскурсию банщик. Серж вопросительно взглядывает на меня, считывает всё верно,

— Налево и направо, встретимся на выходе в баре.

Я киваю, банщик разочарован.

Парилка у них офигенная, пар сухой не тяжёлый. Уж, на что я морная, валюсь по любому поводу в обморок, а тут даже наслаждение получила. Напарилась, надраилась до розово-поросячьего, и на выход. Здорово, что с собой ничего тащить не надо: полотенца, тапочки разовые, моющие принадлежности, всё выдали. Поэтому выхожу налегке…

В баре перед вестибюлем сразу замечаю скопление молодых девиц возле эльфа. Он устроился на высоком стуле, одной ногой упирается в перекладину, вторая на полу, потягивает какой-то чаёк из симпатичной чашки и беседует с поклонницами. Штук шесть фанаток обступили его кольцом. Светлые волосы влажными прядями заправлены за уши, из-под джинсовки выглядывает ворот белой хлопковой футболки, вельветки туго обтягивают упругое бедро согнутой в колене ноги. Не иначе позирует? Отвечает непринуждённо, смеётся, обнажая жемчужные зубы, глаза на этот раз отдают тёмно-оливковой зеленью. Бабы тают. Во мне загорается собственнический инстинкт, и я, бесцеремонно раздвигая ахающих поклонниц, восхваляющих подвиг моего героя на горе, подхожу к нему вплотную,

— С, лёгким паром, дорогой, — нежно целую в щёку, заботливо ощупываю пластырь на брови, держится, как ни странно. Ловлю недоумённый оливково-изумрудный взгляд ровно одно мгновение, выражение его лица меняется моментально, приходит осознание, а за ним, темнеющие глаза высекают искру хулиганства. Он обнимает меня за плечи и собственническим движением притягивает к себе, затем целует в висок и шепчет с возбуждающей хрипотцой, вроде бы мне, но чтобы было слышно всем,

— С, лёгким паром, любимая! Я уже соскучился! Всё-таки, надо было брать кабину на двоих… — теперь мой черёд изумляться, но публика следит внимательно, поэтому не выхожу из образа,

— Достаточно того, что у нас постель одна на двоих, — прямо ощущаю, как девицы тяжело сглатывают слюну, но мнимый любовник делает следующий шаг, повергающий меня в трепет,

— Пойдём-ка, испытаем её на прочность, — надеюсь, шутит, но вижу в его взгляде неприкрытое желание, лишь слегка завуалированное лёгкой усмешкой… и все видят!

— Что ж, идём, — улыбаюсь, стараясь говорить уверенно. Главное, отвязаться от зрителей, а там, поглядим.

Пока парились, на улице уже стемнело, зажглись фонари, очень романтично. После сауны свежий воздух остужает кожу и нервы, которые лукавый эльф умудрился порядком мне пощекотать. Идём медленно, по освещённой аллейке до нашего домика ходу минут пять от силы, растягиваю их, как могу, болтая обо всякой ерунде, не торопит, всё-то он понимает… Вот попробуй тут, Галина Михайловна, контролировать ситуацию и быть главной? Всякий раз будешь чувствовать, что тебе в лучшем случае дают фору, подыгрывая в поддавки, а на самом деле, ведут партию. С ним в жизни, как в танце, главной не будешь, а довериться и отпустить непривычно, страшно!

Наконец, всё-таки, заходим в наше временное жилище, снимаем верхнюю одежду — жарко. Ничего не скажешь — уютное гнёздышко, один камин, бросающий красно-жёлтые отблески в темноту, чего стоит, хотя и электрический, но выглядит очень натурально. Серж, заведя руки за голову, стаскивает свою рубашку вместе с футболкой чисто мужским движением и остаётся только в брюках, ботинки вместе с носками валяются в прихожей. Достаёт бутылку вина из бара, надо же, здесь бар есть, а я и не приметила, и пару фужеров на высоких ножках, открывает,

— Будешь? — спрашивает, хотя фужер на меня припас.

— Риторический вопрос, — усмехаюсь немного нервно.

— Тебе точно надо выпить, — соглашается, наливает, подаёт. Сам устраивается по-турецки на толстом ковре возле камина. Я скромно жмусь на диване. Присасываюсь к фужеру и выдуваю залпом, внутри какая-то тонкая струна натягивается до предела, если не сбросить напряжение, опасаюсь, лопнет. Эльф потягивает рубиновую жидкость неспешно, глядит внимательно, в языках неверного пламени глаза из зелёных, становятся практически чёрными, затягивая роковой бездной,

— Поиграем? — предлагает.

— Во что? — напрягаюсь ещё сильнее.

— В, орла и решку, — хмыкает.

— На, что? — нет бы сразу отказаться, но ведусь, как дура, любопытно, всё же.

— На раздевание, — невозмутимо. Как хорошо, что на мне барахла, как листьев на капусте, долго смогу играть. А он…

— А, на тебе и так уже почти ничего, — констатирую.

— Значит, — смеётся, — будет тебе фора, — всё верно, он опять играет со мной в кошки-мышки, — ну, так как? Согласна?

Киваю, не представляя до чего доиграемся, но предвкушаю любопытный раунд…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Приносит монету из куртки, усаживается обратно на ковёр, показывает, перекатывая на ладони,

— Выбирай, орёл или решка.

— Орёл! — выпаливаю.

— Так и думал, — усмехается. Боже, до чего же я предсказуема!

— Правила просты, — поясняет, хотя мне и так всё ясно, — выпадает орёл — твой выигрыш, а я проиграл, снимаю одну вещь. Если решка — ты проиграла, значит, снимать тебе, — киваю, наверное, слишком нетерпеливо, потому что вижу, как хитрая улыбка мельком скользнула по его манящим прекрасным губам. Эльф, меж тем, снова наполняет бокалы, я вынуждена приблизиться, принимаю бокал и усаживаюсь напротив него на ковре, надо быть внимательной, а то с него станется, орла на решку подменить!

— Поехали! — подбрасывает монетку высоко в темноту, легко ловит и выкладывает себе на тыльную сторону кисти собранной в кулак, гляжу,

— Решка… — обидно, конечно, но покорно стаскиваю толстовку, и так бы сняла, около камина жарко. Отпиваю пару глотков, спрашивает,

— Готова? — киваю, он осушает бокал, снова подбрасывает монетку, всё повторяется, гляжу на его кулак, опять,

— Решка! — думаю ровно секунду: со своими спортивными штанами с начёсом я бы уже рассталась по причине жары, но пока останавливаюсь на носках, — а носки — это одна вещь или две? — уточняю.

— Да, как захочешь! — посмеивается. Храбро стаскиваю оба носка, нечего смеяться!

— Давай-ка, я буду теперь кидать! — подозреваю, что эльф мухлюет.

— Держи, — отдаёт монету, словно секретик в детстве, касаясь моей раскрытой ладони своей, от чего тепло разливается по всей руке вверх, но собираюсь, раскрываю ладонь, изучаю денежку: монета, как монета, а то думала, у него с обеих сторон решки. Подбрасываю, ловлю не так ловко, но, всё-таки, двумя руками не промахиваюсь, немного трясу и выкладываю себе на кулак, да что же за проклятье!

— Опять решка! — ворчу, но расстаюсь со своими шароварами. Забирает у меня монетку с лисьей ухмылкой,

— Готова? — киваю уже уныло, около камина хоть и жара, но сидеть перед самоуверенным, мало знакомым мужиком в кружевных трусиках, бюсте и символической маечке на тонких бретелях немного некомфортно. Допиваю вино. Слежу за приземлившейся на его кулак монеткой, обречённо ожидая снова решку. Глазам не верю,

— Неужели орёл?!

— Как видишь! — ухмыляется и, ничтоже сумняшеся, начинает расстёгивать ремень на вельветках. Интересно, отделается только им или брюки снимет? Похоже, играет с размахом, остаётся в одних трусах. А они у него занятные: довольно узкие чёрные плавки, лаконичные, но с шёлковой нитью, поэтому немного бликуют, наверное, очень приятные на ощупь, нарочито подчёркивающие содержимое, едва в них помещающееся. Взгляд невольно липнет к внушительной выпуклости, тушуюсь, смущённо вскидываю глаза. Серж внимательно изучает мою реакцию, делаю вид, что увлечена разглядыванием татуировки,

— А, я-то думала, что за хвосты у тебя из-под брюк высовываются, а это крылышки! — констатирую, — не иначе, ангельские?

— Можно сказать и так, — кивает с одобрением.

— А, там, значит, ангел? — указываю взглядом на то, что от меня скрыто под тканью.

— О-оо, — смеётся, — там такой ангел! Хочешь, покажу? — предлагает великодушно.

— Спасибо, не надо, — мотаю головой. Мы уже близко у опасной черты, волнение опять начинает натягивать нервы, и вино не берёт.

— Продолжим? — возвращает в реальность. Соглашаюсь, надеясь уже на решку, у меня хоть майка в запасе осталась, а если орёл выпадет, так ведь, он трусы снимет и глазом не моргнёт!..

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Подбрасывает, ловит, смотрим, слава Богу,

— Решка! — снимаю майку, совсем неуютно становится.

— Расслабься, — наливает снова мне и себе, — отставляя в угол опустевшую бутылку, — предлагаю новую игру.

— Ну, не знаю… — чего он там задумал ещё! Но, похоже, до трусов мы не дойдём, и на том, спасибо!

— Я же понимаю, что тебя беспокоит, — говорит вкрадчиво, уверенно, поднимается с ковра, устраивая свой полный фужер на камине. Господи, какие же у него красивые длинные ноги, не колесом и не иксом, абсолютно прямые, с пропорционально развитыми мышцами, и при этом, чисто мужские, в свете камина в ореоле светлых, почти прозрачных волосков. Но я отвлеклась, что он там говорил о беспокойстве?

— И, что же? — спрашиваю, психолог тут выискался.

— Ты нервничаешь, потому что не контролируешь ситуацию, поэтому не можешь расслабиться.

Угадал, стервец, киваю, спрашиваю,

— Это можно изменить? — поднимаю глаза, он стоит рядом, я сижу, свет камина доходит ему до пояса, выражения лица не вижу.

— Легко, — отвечает, — хочешь доминировать, доминируй!

— Как? — теряюсь совсем.

— Ты — госпожа, я — раб… Устраивает?

— Так и знала, что, что-то с тобой не то! — осеняет догадка, — извращенец!

— Ого! — восторгается, — так меня ещё не называли!

— Вижу, любишь садо-мазо, теперь ясно, зачем бижутерией обвешался, — вскакиваю, начинаю искать в темноте свои бронированные шаровары с начёсом.

— Ты не поняла, Ксень, — кладёт успокаивающе ладонь на плечо, сжимаюсь невольно, — никакой не извращенец, просто, во всём приветствую творческий подход, тебе сейчас это только на пользу!

— Спасибо, обойдусь, как-нибудь без такого творчества, — буркаю.

— Просто, предлагаю побыть главной, докуда захочешь, дотуда и дойдёшь, — поглаживает по плечу ласково, — тебе решать.

— А, если я дальше совсем не хочу? — вру, конечно, заинтриговал сукин сын так, что ни на что другое переключиться не могу. Внутри сливаются воедино два чувства: одно холодит в районе солнечного сплетения, будто перед прыжком с высокого трамплина, а другое поднимается снизу, обволакивая жаром, потому что физически не могу отказаться даже созерцать такого мужика, что уж говорить о возможности осязать… тем более, владеть!

— Трусиха и врунья! — смеётся.

Убила бы! Почему по нормальному нельзя? Он меня дразнит и бесит, а главное, видит насквозь! Ну, сам напросился, ныряю, отбросив последние сомнения,

— Ты мне настолько доверяешь? — взглядываю испытующе.

— Абсолютно! — кивает уверенно, — весь в твоей власти, госпожа! — уже всё решил сам, опускается на колени, глаза в пол и руки за спину! Надо же, какое смирение.

— Ну, давай поиграем, раб! — раз решил и доверяет, чего же отказываться. Какая-то дурная сила, выросшая из слияния двойственных чувств, его провокаций и подначек, начинает будоражить изнутри, наверное, ещё и алкоголь подействовал. Или вот эта покорная поза почти обнажённого красивого, сильного самоуверенного мужика способна меня настолько возбудить?

— Всё, что изволите, госпожа! — вскидывает свои магические глаза. Боже! Да он серьёзен!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Что ж, играть, так играть,

— Видишь лобное место? — указываю на широкую постель в спальне, — ползи туда и ложись на спину, руки заведи за спинку кровати! — исполняет, даже не пытаясь подняться с колен. У меня от всего этого голова идёт кругом, но продолжаю играть, лихорадочно придумывая, чем бы его руки прикрутить к спинке. Ничего оригинальнее своего длинного вязаного шарфа не нахожу. Притаскиваю его в спальню,

— Слабоваты оковы, госпожа, — хмыкает раб, слегка выбиваясь из роли, предполагающей покорность. Теряюсь,

— Так нет же ничего другого…

— Ремень, — кивает на вельветки, валяющиеся у камина.

— Ага! — радуюсь идее, как сама не додумалась. Торопливо кидаюсь за ним, выдёргиваю из брюк, возвращаюсь, — руки! — а он уж и сам сложил в замок, протягивает. Жуть! Что я творю! Делаю петлю, продев конец ремня в пряжку, надеваю ему на сцепленные кисти и стягиваю на запястьях. Конец мастерски закидываю за перекладину в спинке кровати и завязываю двойным узлом. Ещё и проверяю,

— Вроде, крепко! — ощущаю себя палачом.

— Да, моя госпожа, — соглашается покорно, слегка подёргав оковы. Чувствую, что это меня подстёгивает на новые подвиги, словно не вина выпила, а какого-то дьявольского зелья!

— Ну, так вот, раб, — размышляю вслух, — раз уж теперь принадлежишь мне, вот тебе клеймо! — Собираю в ладонь его гриву, разметавшуюся по подушке, и накручиваю на кулак, отчего голова Сержа невольно задирается вверх, открывая крупный кадык, который ходит под тонкой кожей ходуном, он тяжело сглатывает, а я впиваюсь губами в нежную белизну возле сонной артерии и оставляю яркий бордовый кровоподтёк. Раб невольно дергается от моего засоса, но оковы крепки, с выдохом расслабляется. Я слегка отстраняюсь, чтобы полюбоваться печатью власти. Хочу обозреть всю картину, сползаю с ложа, отхожу подальше. До чего же красиво, дурею от увиденного ещё больше: в полумраке красивый мужик с заведёнными вверх мускулистыми руками, лежит передо мной, как на блюде, грудь возбуждённо вздымается, длинные ровные ноги, слегка разведённые в стороны, ступнями свисают с кровати, маленькие чёрные плавки едва сдерживают мечущегося в своём плену ангела… Наглею окончательно, хочу видеть его глаза, включаю бра в изголовье, он сначала жмуриться с непривычки, потом распахивает свои изумруды.

— Не нравиться? — вопрошаю, не выходя из образа.

— Как изволите, госпожа, — выдыхает всё с той же покорностью. Господи, он меня заводит сильнее и сильнее, а я и завожусь! Усаживаюсь эльфу на живот, предусмотрительно, чуть выше линии трусов, и продолжаю пытку. Ногти у меня, конечно, не птичьи, всё же врач, а не стервятник, но немного-то отрощены. Поднимаю руки к его скованным запястьям и, веду, слегка царапая по внутренней стороне рук почти до подмышек, кстати, гладко выбритых. На нежной коже остаются по четыре красных параллельных дорожки, эльф издаёт лёгкий стон.

— Больно, что ли? — ужасаюсь. Мотает головой, прикрыв глаза,

— Продолжайте, госпожа, мне нравится Ваша игра…

Ага, нравится, значит, опускаюсь ниже, руки сами находят соски эльфа, делаю несколько круговых движений по периферии, приближая каждый круг к центру. Он слегка выгибается подо мной, сбивается с дыхания, но молчит. Начинаю играться с колечками, немного оттягиваю то одно, то другое, прокручиваю, облизываю языком, пробуя на вкус, пытаюсь просунуть кончик языка в колечко, эльф шумно выдыхает, чувствую под собой напряжённый пресс.

— Не нравиться? — спрашиваю вновь.

— Это… чудес-но, гос-пожа! — тяжело отвечает, сбиваясь почти на каждом слоге. Чем подстёгивает меня ещё больше, усложняю игру,

— Расскажи, как ты обзавёлся такими прекрасными украшениями, да не сбивайся с темы, иначе, накажу!

— Слушаюсь, госпожа, — почти шёпотом, — на спор, уже лет десять, как… — выдыхает, когда я вновь прихватываю губами кольцо, — с пацанами из ансамбля кинули жребий, ох! — опять сбивается. Потому, что я стараюсь не обделить вниманием второе колечко, — кому пупок, кому бровь, кому кольцо в нос, мне выпал пирсинг соска, ммм! — стонет. А я интересуюсь деловито,

— Одного? Этого? — втягиваю губами левый, Серж выгибается подо мной, натягивая руками ремень, — или этого? — переключаюсь на правый.

— Любого, — выдаёт хрипло на выдохе, — но я за симметрию, второй сделал… по личному почину.

— И я за симметрию! — поддерживаю его, прихватив оба соска разом, и довольно чувствительно сжав их, перекатываю между пальцами. Он вскрикивает тихонько, опять напряжён, а я продолжаю допрос, — ну, сделал, а снять нельзя, что ли?

— Мммможно, — выдавливает тяжело, потому что я увлечена этими колечками не на шутку, заигралась так, что ореолы уже красные, а горошины сосков потемнели и увеличились в размерах, — через год. Кто раньше… проиграл…

— Но ты сказал, десять прошло? — выпытываю признание, не расставаясь с игрушками.

— Привык, а потом… понравилось! — выдаёт с натугой.

— Молодец! Хорошо признаёшься, честно! — хвалю, поглаживая по щеке, он льнёт к моей ладони, до чего же трогательно… Немного отстраняюсь, усложняю задачу, снимая бюст. Он реагирует мгновенно. Судя по камню, упирающемуся мне в поясницу, Сержу всё нравиться, и он на подходе. Меня наша игра тоже не оставляет равнодушной. Не то что забыла бояться, наоборот, желание нахлёстывает волнами, а когда замечаю его потемневший взгляд, направленный прямо перед собой, отследив траекторию, утыкаюсь в свои эфемерные кружевные трусики — чистая фикция, особенно с такого близкого расстояния от его глаз. Чувствую, что внизу тяжелеет, не железная, же, но продолжаю со строгостью,

— Вот тебе новое задание, раб! — перебивает хрипло,

— Может пора раба освободить? — натягивает ремень, так что петля впивается краями в тонкую кожу запястий.

Подаюсь немного вперёд, поднимаюсь к лицу, нарочно задевая сосками его грудь, упираюсь суровым взглядом в тёмные расширенные зрачки,

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ещё немного терпения, раб! Не зли свою хозяйку! — снова стягиваю волосы в кулак и, оттянув назад его голову, впиваюсь жёстко в манящие красивые губы, они подозрительно яркие и припухшие, обкусал, что ли? Он смывает остатки моего здравомыслия сказочным поцелуем. Без рук, с запрокинутой головой, эльф опять берёт надо мной власть, выпивая до дна. Я могу отстраниться, ему нечем удержать, но в то же время, не могу… чары! Наконец, отрываюсь с трудом, пытаюсь выровнять дыхание,

— Я быстро, не скучай! — оставляю эльфа на минуту, — надо горло промочить! — топаю за вином.

— И мне! — стонет раб.

— Сейчас! — сначала утоляю жажду сама, потом подношу фужер к его губам, другой рукой приподнимаю голову. Он жадно глотает, вино красными струйками стекает по сторонам на подбородок и капает на грудь. Отставляю пустой фужер, медленно слизываю сладкие капли. Раб ощутимо напрягается подо мной. Беспокоюсь,

— Не нравиться, остановиться?

— Нет! Ещё!.. Свободу!

— Так! — включаю властные нотки, — терпи! Последнее задание, если выполнишь, дам вольную!

Вздыхает обречённо,

— Воля Ваша, госпожа…

— Сейчас завяжу тебе глаза, — как раз шарф пригодился, — и буду писать на теле, твоя задача угадать слово. Угадываешь, отпускаю.

Соглашается смиренно, даёт сделать повязку, опять усаживаюсь ему на живот. Первые буквы вывожу ноготком на груди, слегка задеваю соки. Эльф затаивает дыхание, потом с шумом выдыхает. Не могу налюбоваться, возбуждённый красивый мужчина, ограниченный в возможностях, да ещё и лишённый зрения на время, сама скоро лишусь и зрения, от того, что в глазах то темнеет, то искрит, и сознания, от нахлёстывающих волн желания.

— Ну, что я написала? — ставлю острую точку прямо на сосок. Охает, замирает на мгновение и выдаёт,

— Любовь!

— До вольной тебе, как до Луны на лыжах! — чего сморозила, сама не поняла, — вечность! Я написала «вечность», помнишь, как в «Снежной королеве»?

— Простите, госпожа, — покаянно, — исправлюсь.

— Усложняю задачу! — ох, и строга я сегодня, съезжаю по животу ниже, нарочно щекоча кружевом его кожу, специально останавливаюсь в миллиметре от каменного выступа под плавками, лишь на мгновение, толкнувшись в него крестцом, эльф вздымается подо мной, как необъезженный жеребец, но оковы крепки, со стоном падает на кровать. Я ещё немного ерзаю, снова обретая равновесие и дразня пленника, и теперь занимаюсь чистописанием на кубиках пресса. Что бы такое наваять, чтобы не угадал? Ага, придумала, вывожу медленно с вензелями, смакуя его тяжёлые вздохи и констатируя рвущееся на волю напряжение за моей спиной.

— Ну? — требую ответ, завершив слово.

— Любимая? — спрашивает.

— Да что ж, такое?! Бестолковый раб попался! — возмущаюсь картинно, — Ксения! Я своё имя написала!

— Опять усложните задание, госпожа? — не понимаю, в его голосе сквозит мольба или надежда?

— Усложню, конечно! И накажу! — как же его наказать-то ещё?.. Придумала!

Проползаю вверх, укладываюсь телом на него и съезжаю медленно вниз, ещё ниже, цепляясь своими сосками за кожу, не понятно даже, кого больше наказала, его или себя? Пора бросать эту дурацкую игру, Серж своим хрипом и натянутым, как тетива лука, телом, подтверждает, что заигрались. Но, как обещала, усложняю, сползаю на ноги, стягиваю плавки ему на бёдра, освобождая ангела из плена, он стремительно вырывается, ого, какой красавец, под стать хозяину! А хозяин рычит, как раненый зверь, и мне открывается надпись между крылышек. Не придумав ничего оригинальнее, вывожу буквы прямо по ней, уж это-то разберёт? Честно говоря, уверена, что он и предыдущие задания разгадал, нарочно тянул до последнего, но теперь уж, больше некуда тянуть. И так руки посинели от ремня, не то чтобы я стянула сильно, понимаю же, как надо, врач, всё-таки, но он сам тянет с такой силой, что того гляди, планка лопнет на кровати. Как только ставлю завершающую точку практически в паху, выкрикивает,

— Полетаем, детка?! — пряжка от ремня выстреливает куда-то в стену и падает, пленник сбрасывает оковы, сдирает повязку с глаз, зацепив вместе с ней пластырь, и мгновенно переворачивается, опрокинув меня вниз, нависает горой, быстро осыпая поцелуями лицо, шею, грудь, живот. В это время его уверенные руки деловито стаскивают с меня никчёмный кружевной лоскуток, свою чёрную тряпицу он спихивает куда-то на щиколотки ног, а дальше я уже теряю контроль над происходящим. Цепляясь за образ, вопрошаю напоследок, собрав остатки строгости,

— Как раб смеет покушаться на свою хозяйку?

— Раб взбунтовался, госпожа! Накажите позже, а пока он вырвался на волю и готовит революцию! — с этими словами, начинает вытворять со мной такие штучки, что я уж и сама не дождусь,

— Похоже, революционная ситуация назрела! — констатирую, задыхаясь. Ничего себе! Никогда не думала, что история может помочь в таком деликатном вопросе…

— Согласен! — рычит, отрываясь ненадолго от убийственных ласк в самых сокровенных местах, — низы больше не могут, а верхи, — целует меня в сосок, от чего изгибаюсь спазмом, заглядывает в глаза, констатирует, — наконец-то, хотят!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ И я улетаю! Меня носит за таким горизонтом ощущений, за который не заглядывала ни разу. Умираю и возрождаюсь через мгновение, чтобы снова умереть и возродиться! Этот белокурый демон со своим неуёмным ангелом опять меня обхитрил и забрал в плен… Бери, я твоя!..

…Лежим на поле боя, отдыхаем после революции, пытаюсь выровнять дыхание. Ни подушек, ни покрывала, всё где-то на полу, крахмальная простыня комом. Анализирую, что это было? Мысль ускользает, когда горячая ладонь ложится на живот… нет, так сразу повторить?! Не реально, уже собираюсь возразить, слышу,

— Ксень, эта революция отнимает столько сил, что, по-моему, революционерам пора подкрепиться… — смеюсь, до чего же он непредсказуем, курьёзен, до чего же хорош!..

***

…Сидим за столиком друг напротив друга, опять чувствую неловкость под его пристальным взглядом, вспоминаю, чем занималась полчаса назад и, наверное, краснею, как помидор.

— Не надо, — кладёт свою ладонь на мою, — не смущайся, всё было прекрасно… Хотя, смущайся, это так мило!

— Ужасно, всё было ужасно! — шепчу, — это ты меня превратил в ведьму! Сама себя не узнаю!

— Я?! — изумляется искренне, — я же был скован, полностью в твоей власти, ничего такого не делал, — пожимает плечами, ловя мои ладони своими, — это ты сама с собой познакомилась, — а я вдруг замечаю свежие иссиня-чёрные синяки, окольцовывающие его запястья!

— Серж! — шепчу торопливо, — опусти рукава! — зачем он задрал их почти до локтей?!

— Жарко, — отвечает вальяжно, закатывая рукава рубахи ещё выше, будто дразня нарочно. В это время официант приносит заказ и начинает составлять тарелки на стол, косясь на свежие кровоподтёки. Если бы мой искуситель хотя бы сидел смирно, а то ведь, как нарочно, ещё и сдвигать рукава начал в самый неподходящий момент, акцентируя на своих руках взгляд парня. У бедняги едва не сваливается тарелка на пол, наверное, догадался, откуда метки! Но Серж умудряется подхватить блюдо на лету и осторожно поставить на стол, да ещё и журит официанта,

— Аккуратнее, молодой человек, сосредоточьтесь на работе! — я с ним точно, сгорю со стыда! Парень извиняется и быстро сбегает.

— Я тебя убью! — шиплю наглецу, исходя праведным гневом, — ты нарочно издеваешься, ставя меня в неловкое положение?!

— Хм, что ты знаешь о неловком положении, любимая? Я без ремня остался по твоей милости, боюсь потерять штаны, вот это действительно неловко! — выговаривает и смеётся.

Оглядываю людей за столиками, вроде все заняты едой, никто не видит чёрных браслетов на коже моего спутника. Вдруг замечаю, как наш официантик, что-то живо нашёптывает бармену, и они уже оба пялятся на нас во все глаза. Серж перехватывает мой тревожно-затравленный взгляд и заявляет с ухмылкой сытого котяры, заворачивая руки за голову,

— Они завидуют, Ксень, думаешь, отказались бы побывать на моём месте? — я давлюсь отбивной, прокручивая картины своего недавнего безумства,

— Прекрати! А то будешь ужинать один!

— Всё, не парься, ешь спокойно, — наконец-то раскручивает рукава обратно, пряча сомнительную красоту. Оглядываю его снова, мать честная! А засос-то, печать рабская! Словно алая роза цветёт на шее! И прикрыть нечем! Хочется сквозь землю провалиться! Серж едва сдерживает смех,

— Ксень, давай местами меняться, а то голодной останешься!

Пересаживаемся, теперь печать сияет в окно, хоть отбивную доем…

— Это вам! — похоже, не доем! На столе возникает бутыль дорогущего коньяка, а рядом та самая мамаша с покаянным лицом, — простите, я не поняла сразу, ещё на Вас накинулась, — обращается к Сержу.

— Ну, что Вы, не стоит, — отодвигает он бутылку.

— Стоит, стоит!

— Бери!

— Герой! — доносится со всех столиков, умру от внимания, хоть и не ко мне, но я в эпицентре!

Мой спутник картинно встаёт и, прижимая руку к сердцу, раскланивается, будто оперный певец, после сотни выходов на бис, вокруг и правда раздаются бурные овации. В это время, тётка цепким взглядом замечает моё клеймо, но расценивает его по-своему,

— Простите великодушно! Я думала, только бровь пострадала, а тут ещё одна травма!

— Не страшно, как видите, выжил, всё нормально! — смеётся мой мучитель, бросая лукавые взгляды. А я горю!..