Глава 6

Александр

Ксюша моя уехала, на душе тоска и тревога. Не могу домой возвращаться, места не найду. В гости, что ли напроситься к кому? Можно бы к Серёге, другу закадычному, да на выезде, иначе сто раз бы уже навестил сам. Набираю Артурыча, быстро откликается, сразу спрашивает,

— Как дела, Сань?

— Не знаю, муторно…

— Давай, приезжай ко мне, поужинаем. Заодно раны твои боевые осмотрю.

Классный, всё-таки, мужик наш док, сразу всё понимает…

***

Дом у Артурыча особенный, бывал в нём несколько раз, вроде бы ничего такого: бревенчатый, без вычурной внутренней отделки, с настоящей русской печью, как полагается. Но, когда заходишь вовнутрь, охватывает чувство покоя и надёжности, после пребывания в нём заряжаешься новой энергией, и всё становится простым и понятным. Сам Артурыч называет его местом силы, так оно и есть. Хранительница очага под стать дому, Татьяна Николаевна, спокойная, основательная, приветливая. Повезло нашему доку с женой, все завидуют.

— Саня, ты как раз к ужину, мой руки, пошли, — зовёт хозяйка.

— Привет, болящим! — Артурыч уже за столом.

Пока ужинаем, док рассказывает рабочие новости, смеёмся. Я немного расслабляюсь и просто наслаждаюсь вечером в кругу хороших людей.

Закончив трапезу и неспешное чаепитие, благодарим хозяйку, и Артурыч увлекает меня в свой кабинет,

— Пойдём, осмотрю тебя.

Послушно иду за хозяином в святая святых. Наши мужики прозвали эту комнату исповедальней. Док проверяет, как заживает шов на бедре и рука, прослушивает,

— В, лёгких чисто. Шов тоже красивый. В общем, ты практически здоров. Молодец, быстро восстанавливаешься.

— Спасибо, Артурыч… — собираюсь уходить.

— Сань, — останавливает, — а болит-то, что?

— Не знаю, душа, наверное…

— Что, наступает сложное время? — будто видит насквозь.

— Да… завтра жена возвращается…

— Ну, наконец, нагостилась… Ты же, знал, что вернётся, когда-нибудь, — пожимает плечами.

— Знал, — соглашаюсь.

— Что, выбрать не можешь?

— Мне и выбирать не надо, Ксюха, без вариантов…

— Не иначе, совестью мучаешься? — как в воду глядит.

Киваю…

— Я тебе так скажу, сынок. Военно-полевая хирургия накладывает особый отпечаток на характер. Бывают такие ситуации, когда для спасения организма в целом, необходимо ампутировать его повреждённую часть. Порой решение даётся нелегко, одолевают сомнения, вдруг хватило бы частичных мер, не очень радикальных. Вот и взвешиваешь, советчиков толковых рядом нет, берёшь ответственность на себя, и режешь по живому. Непросто… Ты Саня, сейчас хирург и баб своих в советчики не бери, не сталкивай, и ответственность на них не возлагай, сам решай: резать или, так сойдёт…

— Резать надо…

— А, что тогда маешься?

— Легко тебе говорить, Артурыч, всё у тебя правильно сложилось, никого не задел, не обидел, жизнь никому не поломал…

— Парень! — смеётся, — уж я-то, наломал дров в своё время не на одну поленницу! Это теперь меня все святым считают, да правильным! Слава Богу, не дал ошибиться в главном. Счастливая старость не просто даётся, по большей части синяками да шишками зарабатывается…

— Ну, ты ещё не старик, — успокаиваю.

— Но иду к этому, и не боюсь. С такой женой, как моя Татьяна не страшно… — вдруг, уводит мысль в другом направлении, — слушай, ты же ещё ничего не сделал! Перед прыжком на трамплине. Ещё есть время, прыгнуть или отойти и не мешать тем, кто за тобой.

— Да прыгну я, завтра прыгну! Не в этом дело! Катька-то в чём виновата? Получается, что я подлец? Поманил девчонку, наобещал светлого будущего, а теперь выкидываю, как котёнка, с которым наигрался!

— Вот это и есть твоя хирургия! Либо ты сделаешь несчастной одного человека — Катюху, а может, она без тебя ещё счастливее станет, либо двоих: себя и Ксению… да, по идее, и Катьке тоже не фонтан будет, если ты с ней останешься, без любви-то. Ну, если тебе без разницы, с кем всю жизнь прожить, тогда ничего не меняй, конечно… — задумывается на минуту и выдаёт, — а ты представь себя лет через …цать так, да хотя бы через десять с одной и с другой. Только не абстрактно, а с деталями, подробностями. Когда резать будешь, поможет…

— Спасибо, Артурыч, мне и представлять не надо, всё уже представлено, — вроде камень с души сдвинулся немного, и дышать легче.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Долечивайся, — говорит напоследок, — полторы недели ещё даю на восстановление… во всех смыслах…

Ксения

Как же хорошо возвращаться домой! Здесь даже дышится по-другому, воздух слаще. Иду с автостанции пешком. Сухо, дождика не предвидится, почему бы не прогуляться по знакомым улочкам. Да здесь и недалеко совсем. Весь наш городок можно пройти из конца в конец за пару часов, так что прогулка в удовольствие. Двухэтажные домики приветливо встречают разноцветными крышами, весёлыми занавесками в окнах, даже редкие встречные, кажется, улыбаются мне в ответ. Вечереет…

Дома уже ждут, родители наперебой кидаются обниматься и целовать. Скорее тащат к столу. На минутку забегаю в свою комнату переодеться. Вот она — моя самая надёжная крепость, всё знающая о радостях и печалях Ксюши Смирновой, дождалась. Так и остаётся моей, родители ничего не меняют, чтобы дома себя чувствовала, когда приезжаю…

За ужином папа спрашивает по урода,

— А, что Антон твой, или как там его, не приехал?

— Всё, пап, забудь, — не буду пугать подробностями.

— Слава, Богу! — всплёскивает руками мама, — наконец-то, дождались!

— А, разве он вам не нравился? — честно говоря, удивили.

— Конечно, нет! — подтверждает папа, — ненастоящий он, дочка, лживый насквозь! А, внутри — гниль!

— Да я ж, говорила тебе не раз, что он неприятный! — напоминает мама.

— Вроде, было такое… — ведь и правда, что-то говорила.

Знали бы, родные мои, как вы оказались правы, но расстраивать не хочу…

Болтаем допоздна, сообщаю, что перебралась на новую квартиру, что Сашка Петровский теперь мой сосед, удивляются, как тесен мир, даже в больших городах. О своей работе рассказываю, а родители делятся местными новостями, о школе, обо всех и обо всём. Интересно, ведь мне же родное здесь всё.

Наконец, умирая от зевоты, уползаю в свою опочивальню, мама, как водится, заглядывает пожелать доброй ночи и поцеловать на сон, грядущий. Снова, как много лет назад, ощущаю себя маленькой девочкой, любимой и защищённой от всех невзгод и напастей.

— Ксюш, ты опять одна? — спрашивает она перед тем, как закрыть за собой дверь, больной вопрос.

Не знаю, мамуль, посмотрим… — отвечаю туманно, потому что, ни в чём уже нет уверенности, но дома это воспринимается по-другому, по крайней мере, легче…

***

Бесконечная среда не приносит новостей. Я убиваю время, то и дело взглядывая на часы, и судорожно бросаюсь к телефону на любой его писк, и разочаровываюсь, читая сообщения о скидках, распродажах, выгодных кредитах и тому подобный мусор, которым меня услужливо снабжают торговые сети, банки и медицинские центры. Чтобы не выдать домашним свою нервозность, сбегаю на улицу, брожу по любимым улочкам, набережной, озябнув, отправляюсь в музей. Попадаю на лекцию для школьников о художниках — передвижниках, нахожу свободный стул и остаюсь слушать, выключив звук на мобильнике. Лекция оказывается интересной, даже на какое-то время забываюсь. Потом снова хватаюсь за мобильник, в надежде новостей, снова разочаровываюсь…

Домой возвращаюсь вечером, за ужином радостно рассказываю, как чудесно провела время, усыпляя бдительность родителей.

Полночи кручусь, Санька молчит по-прежнему, зато сомнения не молчат, не знаю, куда от них спрятаться. Как заснула, не помню…

Четверг тянется так же вязко, дохожу до стадии, когда желание позвонить становится не только навязчивой идеей, но и единственным средством не сойти с ума. Начинаю считать не то что часы, а минуты, ставя себе условие потерпеть ещё немного. Придумываю уборку своей комнаты, разбираю все заначки: детские рисунки, школьные тетрадки, дневники и прочие секретики, ненадолго отвлекаюсь. В куче макулатуры, с которой всё никак не могу расстаться, нахожу розовый блокнот, обклеенный разными цветочками — личный дневник. Ну-ка, ну-ка, что я там писала, читаю, про школьный новогодний огонёк, что моего Кирюху — любовь всей жизни того времени, не пустили потому, что уже не школьник. Но он, всё равно пробрался, и мы целовались под лестницей. Что Мария Ивановна носит дурацкие лифчики, из которых сверху выпирает грудь, и это выглядит так, будто у неё их четыре, потому что каждая делится пополам верхним краем. Что Ирка Самсонова точно спит с физруком, он, конечно, красивый, но женатый, и его жена скоро родит. Перелистываю ещё несколько пожелтевших страничек и, вот, — Петровский — придурок, зачем-то признался мне в любви! У меня же Кирюха есть, на какой фиг мне этот неопытный дрищ сдался? Пришлось послать, теперь смотрит на меня волком и не здоровается, да не больно-то и надо! Что мне, детей с ним крестить, что ли?

Да, уж! Насмешила Бога! Теперь бы и хотела крестить с ним детей, да только, не факт, что получится…

Наконец, в шесть часов вечера, когда я уже ненавижу свой молчаливый телефон, раздаётся вожделенный звонок. Беру в руки мобильник и медлю ответить, такое чувство, что ладонь сгорит от надрывающейся трубки, Сашка звонит и звонит, а я боюсь. Боюсь услышать — прости, это было ошибкой, или что-нибудь в этом роде… В комнату заглядывает мама,

— Ксюш, кто там изводится? Ответь уже!

— Алло! — отвечаю.

— Ксюнь, привет! Я еду! К ночи буду дома!

— Сашка, я ждала… — шепчу в трубку, сердце скачет зайцем, ещё ничего конкретного, но уже по интонации понимаю, что всё хорошо. Закрываю дверь в комнату, всё-таки, пока рано рассекречиваться, — почему не звонил?

— Хотел сначала всё сделать, чтобы болтуном меня не считала! — смеётся.

— Сделал? — не дышу, и комок к горлу подкатывает.

— Заявление на развод подал… Все подробности завтра, устал, как собака, до дому бы добраться.

Реву, нервы ни к чёрту, стараюсь тихо, чтобы мама не услышала, но Санька точно ловит мои всхлипы…

— Ксюнь, что случилось? Ты, чего там, плачешь, что ли?

— Угу, — это всё, на что я способна в данную минуту.

— Люблю тебя, Ксюнь, очень, очень!

— До завтра…

Спустя примерно час — полтора, ощущаю, как меня накрывает приступ спонтанной тревоги. Не нахожу ему объяснения, он настолько неожиданный и мощный, что не до поисков. Ощущаю острую нестерпимую потребность позвонить Сашке, не за чем-то, просто так, чтобы голос услышать и успокоиться. Нажимаю вызов и жду долгие секунды, пока идёт набор, потом считаю длинные гудки, которые способны довести до инфаркта своей бесконечностью… наконец, слышу родное,

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Алло! — выдыхаю.

— Сань, прости, что беспокою за рулём, просто, захотелось услышать тебя.

— Нормально, любимая, уже скоро буду…

Мне показалось или он напряжён? Ну, ещё бы не напряжён, уже темно, а ему ещё часа два, а то и три за баранкой сидеть.

— Всё, всё, до завтра! Больше не мешаю…

Александр

Ещё одна неделя счастья. Даже страшно, какую плату спросит судьба за такие подарки. Стараюсь верить, что мы уже рассчитались авансом, и всё теперь будет хорошо. Увожу Ксюшу в дом у озера. Есть у нас родовое гнездо, от деда осталось: большой дом, в нём ещё отец вырос, стоит пустым с тех пор, как его не стало, родители под дачу используют. Но он достаточно крепок и надёжен, хоть зимуй. Правда, тоскливое безлюдье, отсутствие нормальной дороги и связи не позволяет при нынешнем ритме, обосноваться в нём капитально. Но нам очень подходит, хотя бы на неделю. Запасаемся продуктами и всем необходимым, выпадаем из суеты и остаёмся вдвоём во Вселенной…

Столько всего хочется сделать для неё, горы свернуть, достать звезду с неба и сказать многое. А, что скажу? — Ты одна для меня единственная женщина на все времена. Мы будем вместе, чего бы мне ни стоило. Только ты и я, и не спрашивай ни о чём. Всё равно буду говорить, что всё нормально, остальное тебе знать не надо. Зачем тебе слушать о том, какую истерику мне закатила Катя? Ведь это я виноват, что ей плохо, а не ты. Конечно, первой её реакцией на предложение развестись, было гневное обвинение, что у меня, кто-то есть. Зрит в корень. Я ничего не отрицал и не подтверждал, и уж, тем более, не дал никакого повода подумать на тебя. Пусть говорит, что угодно, кричит, может колотить меня, как грушу своими кулачками, ей это необходимо. После первого порыва к ней приходят слёзы, для меня это испытание намного тяжелей, чем ярость и гнев. Женские слёзы вперемешку с мольбами и выпрашиванием прощения, не понятно за что, ведь, не она виновата, а я, выматывают мои нервы, как мочалку. В конце концов, водопад просыхает, и я слышу холодный и конкретный вопрос,

— Кто она? Я её знаю?

— Нет, Кать…

— У меня есть шанс, всё исправить?

— Ни одного…

Затихает, наверное, устала…

И я больше не могу, валюсь с ног. Забираю лишнее одеяло и подушку и устраиваюсь на полу. Помню, что у меня есть ключ от твоей квартиры, но повода зацепиться за тебя не дам. Один день отнял все силы, вырубаюсь мгновенно…

Просыпаюсь в темноте от того, что чувствую поцелуи на своей груди, шее, животе, цепкие Катюхины руки совершенно бесцеремонно пробираются к моим трусам. Молча перехватываю и крепко сжимаю запястье, не больно, но, чтобы поняла.

— Скотина! Отпусти! — шипит и извивается, как кошка, а потом ещё и обдирает меня когтями свободной руки от шеи до плеча. Когтями, я не ошибся, её тяга к агрессивно-острому маникюру меня настораживала всегда, теперь испытал на своей шкуре. Надеюсь, Ксюнь, тебя не сильно напугают четыре кровавые борозды на моём теле? По-моему, ерунда, до кучи ко всем уже имеющимся повреждениям… Ухожу спать в машину, холодно, конечно, но здесь в квартире всё равно, не смогу.

Утром предлагаю развестись мирно, по обоюдному согласию, без детей и обременений эту формальность реализовать не трудно. Конечно, получаю отказ. Готов к этому. Подаю заявление сам. Потом возвращаюсь домой и перехожу к практической части вопроса: подыскать жильё или вернуться к маме, куда она сматывалась при первой возможности, опять получаю отказ. Понимаю, что легко не будет, значит, съеду сам. Собираю вещи на неделю, получаю новую порцию истерики, обвинений и слёз, дослушиваю до конца, как сломал ей жизнь, ухожу, ловя в спину гневные проклятия и пожелания сдохнуть, как можно быстрее…

Я в пути, звоню тебе, любимая, знаю, ждёшь. Вот, как только высвободился из паутины, так сразу и набрал, прости, что заставил нервничать, но не могу смешивать тебя со всем этим дерьмом. Дорога успокаивает, натянутые струнами нервы начинают расслабляться, борюсь со сном, надо доехать…

Родная, ещё раз убеждаюсь, что ты мой Ангел-Хранитель, посланный свыше. Когда-нибудь расскажу о том, что если бы не твой звонок, скорее всего, больше бы не увиделись. Ты разбудила меня за миг до конца. Открыл глаза и увидел фуру, слепящую фарами, летел в лобовую по встречке, и не слышал её сигналов, чудом успел вырулить, ещё мгновение, и в лепёшку… А, может, и не расскажу, хватит тебе нервотрёпки и без этого…

Ксения

Саня увозит меня в дом за городом — дедово наследство. Приходится кое-что рассказать родителям, перед тем, как он заходит за мной. Набираю на неделю вещей. В комнату входит мама,

— Ксюш, а ведь, Петровский, по-моему, женат? — в маленьких городках секретов не бывает, тем более между людьми, живущими на одной улице.

— Он разводится, — отвечаю.

— Все они разводятся, — вздыхает, — а потом, почему-то, остаются в семьях. И это нормально, иначе бы вообще семей не было, наверное…

— Сашка уже подал на развод, — как себя помню, всё время спорю по любому поводу, доказывая своё. К сожалению, мама большей частью оказывается права, но сила противоречия снова и снова заставляет настаивать, что аксиомы не верны, хотя жизнь потом опровергает мои глупые доказательства… Но только не в этот раз, — через месяц будет свободен!

— Если бы был разведён, и вы встретились, то нормально. А, так, боюсь, боком выйдет. Не возжелай, как говориться…

— Мамуль, не надо… Всё будет хорошо!

— Дай Бог!..

Как только за нами закрывается дверь, кидаюсь в объятия не в силах потерпеть ни одной лишней секунды. Сашка выпускает ручки моего дорожного баула из рук, он глухо шлёпается на площадку, а я уже зависаю в его объятиях,

— Моя, моя, моя… — горячо шепчет в ухо, целует в шею, мне щекотно и приятно одновременно, я смеюсь ему в плечо, как девчонка. В это время в квартире напротив щёлкает замок, и мы, как нашкодившие подростки, прихватив сумку, мчимся громким галопом по лестнице и хохочем, словно сумасшедшие.

Внизу нас поджидает крепкий внедорожник Сашкиного отца, на который он пересел, чтобы мы нигде не застряли, оставив ему взамен свою городскую иномарку. В дороге продолжаем смеяться и шутить, салон машины наполнен абсолютно осязаемой радостной энергетикой, вгоняющей нас буквально в эйфорию восторга, от того, что впереди больше недели сумасшедшего безотчётного счастья на двоих…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍***

Никогда не любила ноябрь. Нет, конечно, ноябрь ноябрю рознь: где-нибудь на Мальдивах или на Багамах, календарь, вообще, не имеет значения. Но в средней полосе — это самый унылый, самый депрессивный период. Так и хочется забраться в какую-нибудь нору или берлогу и впасть в спячку, чтобы проснуться вместе с оптимистичной весенней капелью. Но, кажется теперь, я сменю своё отношение к одиннадцатому месяцу года, за двадцать восемь ноябрей моей жизни этот, самый волшебный!

Мы с Санькой забрались в лютую глухомань, вокруг ни души, тишина первозданная, дом стоит в очень живописном месте: на самом берегу большого дикого озера, с двух сторон окружен лесом. Лес спускается прямо к воде, таким образом, получается, что только с одной стороны к жилищу можно подъехать по грунтовой дороге, выкатанной среди полей. Лес наполовину хвойный, поэтому не давит унынием голых стволов, наоборот добавляя к озёрной тёмной синеве сочных красок. Он живой и всё время подаёт нам голоса, то шумом ветра в высоких кронах сосен, то скрипом старых стволов, то громким самоуверенным карканьем воронья. Мне кажется, он рад, что рядом появились люди. Лес — молчаливый, но не немой свидетель нашего украденного у судьбы счастья, он третий наш заговорщик, готовый защитить от чужих осуждающих глаз, он на нашей стороне, я знаю… Дом большой бревенчатый, добротный с резными наличниками, всё очень ухожено, видно, что Сашкины родители за ним следят. Я не выпускаю из рук телефона, фотографирую дом у озера, ёлки, отражающиеся в озёрной глади и Сашку, везде, где только можно: на крыльце, у машины, на рыбалке. Да, Саня пристрастил меня к рыбалке! Никогда не думала, что это такая заразная штука! Сначала даже червя на крючок не могла насадить: он бедняга извивается, упирается, а я его на кол, но, потом, привыкла. Самый азартный момент в этом деле, когда поплавок, ровно лежащий на водной глади, вдруг начинает слегка подпрыгивать, то чуть скрываясь в воде, то возвращаясь обратно. Хочется рвануть сразу удочку, так соскочили у меня пару раз неплохие окуньки, потом набралась терпения и выжидала, пока наивная рыбёшка вцепится в наживку поосновательней, и дело пошло! Мы даже соревнование устроили, и я пару раз у Саньки выиграла! Мелочь обратно в воду отпускали, а тех что посолидней, даже запекали с картошкой в печке… Да, печка — раритет, облицована изразцами ещё царских времён. Вообще, дом потрясающий, внизу большая комната — гостиная с настоящим камином, около которого брошена оленья шкура, старинный овальный стол в центре зала и даже настоящее плетёное кресло — качалка, в котором я практически прописалась — мечтала о таком с детства. На втором этаже две комнаты — спальни, но уже прохладно, и мы обживаем только первый этаж…

Наши дни наполнены дальними прогулками, рыбалками, шашлыками, простыми бытовыми мелочами, даже и они приносят нам радость. Мы смеёмся над старыми комедиями, которых Санька предусмотрительно накачал целую кучу, и мы их смотрим на экране ноута, забравшись с ногами на здоровенную тахту напротив камина, и всё время целуемся, и на прогулках, и на рыбалках, и на тахте…

А наши ночи сотканы из тонкой материи любви, чувственной, нежной, как самый дорогой шёлк, почти невесомой, но очень прочной. Никогда до этого, раньше мне не приходилось слышать музыку внутри себя, звонкую, мелодичную, чистую, без единой фальшивой ноты. Я готова раствориться в этой музыке до такой степени, чтобы ничего не осталось, чтобы я сама превратилась в субстанцию под названием любовь. Как раньше мне казалось, что можно выбирать из нескольких мужчин, сравнивать их по внешности, характеру, состоятельности или ещё по каким-то качествам? Мой Сашка оказался тем единственным и неповторимым, после которого выбираешь только из двух вариантов: или всё или ничего. Что это? Гормональная совместимость, энергетическая или химическая? Я не знаю, мне не разобрать эту тайну на молекулы или кванты, да я и не хочу, но именно это тело пахнет так, что кружится голова, эта кожа имеет ту бархатистость и тепло, от которых горячо ладоням, эти губы умеют прикасаться так, что возбуждающая дрожь рождает целый сонм желаний, возгорающихся во всех точках тела одновременно, и только этот голос, оказывается, звучит в унисон с мелодией, что рождает душа. Я плавлюсь в его руках словно восковая свеча, я сгораю на нашем ложе любви, как мотылёк-однодневка, летящий на яркий свет огня, и мне не жалко, только в этом и есть смысл…

Александр

Интересно, как я жил до неё? Какими смыслами наполнял существование? Не помню… Я всегда знал, с того момента, как увидел это чудо с соломенными косичками в первом классе, и до нашей новой встречи, что она моя — единственная любовь. Она росла во мне, росла вместе со мной, и никуда не пропадала. Я спрятал её в подземелье своей души и запер на все замки. Она там могла умереть, но только вместе с моим последним вздохом, так и не дождавшись свободы. Она чахла и почти не дышала, я даже позволил себе утешаться тем, что за жизнь можно испытать несколько любовей, но лишь обманывал себя. Как только я увидел её вновь, мой пленник вырвался на свободу, он обрёл силу и мощь, и теперь обратно его не загнать. Я сам и был этим пленником, это я теперь дышу полной грудью и понимаю, что раньше не дышал и вполовину, это вообще, было не дыхание. Я только до новой встречи с Ксюхой мог утешать себя тем, что мужчина по природе полигамен. Кто угодно, но только не я! Думаю, вообще, мужская полигамность — бред, лишь отговорка для тех, кто не нашёл единственную. Полигамность — это поиск, перебор: она — не она? Как только оказывается она, тут и заканчивается вся полигамность. Многим приходится перебирать, пока не иссякнут силы или приходится смирится с той, что под рукой, и жить не дыша полной грудью. Мне повезло, я нашёл сразу. Пусть не сразу завоевал, но тем она дороже. Единственная моя… Если не она, то — никто, к чёрту полигамность!..

Почему время так неравномерно? Оно то тянется вязким беспросветным туманом, практически останавливается, то мчится на сверхзвуковой скорости. Любопытней всего, что никакими земными таймерами, секундомерами и часами эти скачки не засечь. Но любой может подтвердить, что боль длится дольше, чем удовольствие, горе растягивается до бесконечности, а счастье проносится со скоростью света. Почему такая несправедливость? Непонятно…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Наш таймер неумолимо сигналит, что скоро возвращаться в реальность, мы шутим, смеёмся, а у меня сосёт под ложечкой от смутной тревоги, не очень я надеюсь, что Катя легко меня отпустит… Медовый месяц сроком в десять дней промелькнул, как короткое яркое мгновение. Дедов дом стал земным раем на это время, и в памяти останется таковым навсегда. Думаю, спустя сколько угодно лет, он теперь прочно будет ассоциироваться с Ксенией. Катюха здесь не была ни разу, хотя звал её, когда знакомить к родителям привёз.

— Что я домов деревенских не видала, что ли… — был её ответ. И то, правда, нашёл, чем удивить, она ж сама из села.

А Ксюша полюбила дедову избу и озеро, и лесок вокруг, всё время, что-то фотографирует, рассматривает, пальчиками водит по трещинкам на брёвнах, по белому кружеву наличников. Я-то понятно, почему влюблён в этот дом: все каникулы здесь проводил с дедом, знаю каждый гвоздик, каждый крючочек в нём, каждая мелочь — напоминание о детстве, а летом здесь в округе такая красота, что не влюбиться, вообще, невозможно…

Но, кажется, влюбляюсь в эти места ещё сильнее, потому, что с Ксюхой всё видится в ином свете, через призму любви даже ноябрь становится лучшим месяцем в году. Сегодня мы проведём здесь последнюю ночь, а завтра… вернёмся в город…

Ксения

Последняя ночь получилась совсем не похожей на предыдущие. Казалось бы, за десять дней и ночей, в которые, ни в чём не отказывали друг другу, пора было немного остыть или хотя бы слегка устать друг от друга, но мы не сомкнули глаз. Ни о чём не договаривались и ничего не обсуждали, а получалось, что думали об одном и том же. Торопились вобрать друг друга по максимуму, с тревогой ощущая, где-то на подсознании, что стоит только вырваться из тёплого уютного кокона нашего одиночества на двоих, как жизненные неприятности, разорвут неокрепшие узы, не дав удержаться вместе. Щемящая боль, зарождающаяся в районе солнечного сплетения, царапала беспощадным острым коготком, не позволяя выдохнуть себя из груди. От этого обострились все рецепторы кожи, превращая нежные ласки и прикосновения любимого в сладкую пытку, выжимая слёзы счастья с примесью горечи приближающихся несчастий. Санька, кажется, сошёл с ума, побуждая меня вновь и вновь, отвечать на его ласки, будто хотел всё заполучить авансом насколько это возможно. В результате, заснули только под утро, как и все предыдущие наши ночи: я головой на его плече в плену горячих, нежных рук…

Просыпаемся поздно и встаём не сразу, стараясь оттянуть сборы. Но потом, всё-таки, собираемся, пьём кофе, наводим порядок в доме и в путь. Я на прощание делаю ещё несколько фоток дома на озере на память о чудесных днях, поведённых здесь с любимым…

…Как только выезжаем на трассу, появляется сотовая связь, и телефоны начинают исходить непрерывным пиликаньем, докладывая об упущенных звонках и сообщениях. У меня ничего впечатляющего: пара звонков от коллег по работе, мама один раз попыталась пробиться, хотя я её и предупредила, что отправляемся в Бермудский треугольник, и от Катеришны ещё пара звонков, поначалу дёргаюсь, но потом вспоминаю, что ключи я ей так и не вернула от квартиры, вопрос в этом, так что паниковать незачем. Сашка крутит баранку, не спеша просмотреть свои новости. Судя по тому, что его телефон не унимается гораздо дольше, он явно был очень востребован в эти дни.

— Сань, может, притормозишь ненадолго и поглядишь, вдруг, что-то важное?

— Глянь сама, — протягивает трубку, — не хочу останавливаться.

— Ты, что? Это ж личное? — поражаюсь его доверию.

— Моё личное сейчас со мной, — пожимает спокойно плечами, не отвлекаясь от дороги, — другого нет…

— Ну, давай, — с сомнением беру мобильник и открываю сообщения, — мать честная! — если не считать звонка от Артурыча и двух от Серого, как я понимаю — друга Серёги, весь остальной поток от Котёнка! Чей это псевдоним, не сомневаюсь, — Сань, семьдесят четыре попытки!

Вижу, Санька сдавливает руль так, что пальцы белеют, и челюсти сжимает до хруста. Пролистывая поток пустой информации, натыкаюсь на текстовое сообщение, всё от того же адресата, читаю вслух, — Любимый, развод отменяется, я беременна. Поздравляю!

Саня на миг теряет управление, нас несёт в сторону, он резко ударяет по тормозам, зажмуриваюсь, схватив его за колено, когда чувствую, что остановились, открываю глаза и вижу, что зависаем над широкой придорожной канавой на обочине, миллиметраж, и мы бы уже были в ней…

Немного сидим, выдыхаем, пытаюсь прийти в себя, Санька подбирает мобильник, который я выронила от испуга, читает СМС и тихо произносит,

— Это невозможно…

У самой та же мысль,

— Она на контрацептивах сидела, как так-то?

Буквально в ту же секунду, словно в ответ на наши чаяния, трубка оживает и выдаёт кошачье мяуканье, я нервно смеюсь. Санька косится на меня,

— Ксюш, прости, — выходит из машины и принимает звонок. Мне не слышно, да я и не прислушиваюсь, всё видно и так. Он нарезает расстояние большими шагами туда-сюда, какое-то время слушает, меняется в лице, переходя от досады до гнева, гнев перерастает в растерянность и отчаяние, он говорит, жестикулируя, пытается что-то втолковать, но потом, резко рубит рукой воздух и отключается. Выбивает из пачки сигарету и закуривает, ко мне не спешит, выхожу сама. Смотрю, ничего не спрашиваю, по нему видно, что дела не очень.

— Ксюнь, — наконец, выдыхает, — она действительно в положении, срок шесть недель.

— Но, как? На таблетках?

— Сказала, забывала иногда принять… — пожимает плечами.

Молчу, говорить не хочется совсем, хочется разрыдаться. Сашка подходит, обхватывает бережно моё лицо горячими ладонями и, глядя в глаза, заверяет,

— Я, всё равно, разведусь!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍От него пахнет табаком, раньше бы отвернулась, не люблю сигаретный дым, но сейчас вдыхаю его, как голодная, зная наверняка, откуда-то, что скоро не будет и этого. Он глядит на меня с виной и надеждой одновременно, не выдерживаю, утыкаюсь носом ему в грудь и реву,

— Сань, она в своём праве, развода не будет, если не захочет!

— Что ещё за право такое? Я свободный человек!

— У нас случай был похожий на работе, пока ребёнку не исполниться год, развод только с согласия супруги…

— Вот, чёрт! Я не знал… Значит, добьюсь согласия!

Больше ничего не говорю, внутри начинает покалывать тонкой иголочкой чувство вины, я всё-таки, разрушаю семью, и пострадавших теперь уже двое. Пусть один из них ещё не родился, но дела это не меняет,

— Поехали, Сань…

Молча доезжаем до моего дома, он достаёт сумку из багажника и собирается подняться со мной, останавливаю у подъезда,

— Не провожай, не надо…

Он тяжело вздыхает, целуемся минут десять, спрятавшись под козырьком крыльца от нечаянных зрителей, шаги по лестнице нарушают наш немой диалог, быстро прощаемся, и Саня уезжает, бросая напоследок,

— Я разберусь до вторника и встречу обязательно!

Из подъезда появляется соседка, оглядывает с любопытством мою унылую фигуру, здороваюсь и захожу вовнутрь…

Дома стараюсь побыстрее скрыться в личной крепости, как в подростковые годы, но родители заняты, чем-то своим, так что пока ничего не замечают. Мама пытается накормить, но я сообщаю, что сначала в душ, так что, всё нормально. Предаваться личному горю тут мне никто не мешает…

После душа, сообщаю, что немного посплю, не в силах изображать безмятежное спокойствие. Падаю на кровать, утыкаюсь носом в подушку, никого не хочу видеть.

Вдруг чувствую, как мамина рука гладит меня по голове,

— Ксюш, всё так плохо? — ничего-то от неё не скрыть! Сначала думаю отболтаться нейтральной фразой, но тут меня прорывает неожиданно, и давясь слезами рассказываю всё…

— Я помню, Петровский был в тебя влюблён ещё со школы… — спрашивает, — ничего не путаю?

— Нет, — поднимаю на неё зарёванное лицо, — при чём тут школа? То, что ты в ней работаешь, ещё не значит, что всё самое важное происходит там!

— Тут два варианта, — продолжает она в своей любимой манере, не отвлекаясь на мои обидные слова и, изображая психоаналитика, — он или однолюб или…

— Или, что? — мне просто необходимо знать, какой второй вариант.

— Или осуществил юношескую идею фикс, парень был зациклен, увидел тебя, и всё всколыхнулось, не устояли оба, поддавшись минутной слабости, тогда дальше тупик или всё рассосётся само.

— Ну, почему? Почему так сложно? Неужели нельзя просто быть счастливыми? Счастье без геморроев, вообще, возможно?

— Конечно, — заверяет мама, я радуюсь, но рано, — лёгкое, безусловное счастье бывает в детстве. От новой игрушки, от каруселей, от того, что получилось что-то сделать в первый раз…

— А, потом?

— Потом счастье становится условным, постепенно, не сразу, этого даже и не замечаешь. Сначала от похвалы. Потом, чтобы получить желаемое, уже нужно что-то сделать посерьёзней, выполнить поставленную задачу, чем-то пожертвовать, одним словом, заслужить. С возрастом, цена счастья становится всё дороже… Потому, что хочется большего, чем в детстве и зачастую недосягаемого…

— Мам, к чему ты говоришь мне это?

— К тому, что цена вашего с Сашкой общего счастья возросла. Сначала оно было лёгким, но ненужным, по крайней мере, для тебя. Прошло время, вы встретились, возникло обоюдное желание, но на новом витке появилось условие: лишний человек, который мешает, и ещё есть сомнения, нужно ли, вообще, чего-то добиваться, может, забыть и не заморачиваться. Дальше, вы утверждаетесь в правильности решения: нужно! И задание тут же усложняется: помимо жены, ещё и ребёнок. И вот сюда я бы тебе лезть не советовала. Ставки уже непомерно выросли. До какого предела вы готовы их поднимать? Вернее, до какого предела Петровский готов их поднимать, ты-то пассивная фигура. Можешь, конечно, влезть, но тогда смажешь картину и возьмёшь всю вину на себя.

— Почему?

— Потому что, он сам должен выбрать. Если это любовь, через какое-то время, уравнение решится само, не без жертв, возможно, но цена будет адекватной. Если в нём взыграло неудовлетворённое эго, он успокоится и займётся своей семьёй, в конце — концов, он получил желаемое. Если вмешаешься и будешь влиять на ситуацию, он не поймёт, что у него к тебе на самом деле, и сделает неверный шаг. Тогда — конец: там всё разрушит, переметнётся к тебе, через некоторое время, когда эмоциональная и гормональная пена осядет, обозлится и будет считать виновницей, что жену и ребёнка бросил, и у вас тоже ничего не выйдет… Получается слишком много жертв и разрушений, не уцелеет никто… Как-то, так…

Получается слишком много жертв и разрушений, не уцелеет никто… Как-то, так…

— А, если это всё-таки, любовь? — я в этом уверена, но уже не уверена ни в чём, — куда денутся жена и ребёнок.

— Тогда, что-то изменится в обстоятельствах. Возможно то, чего сейчас не знаешь ни ты, не Петровский…

— Не понимаю…

— Поймёшь… Пока можешь только следить, как будут расти ставки в ближайшее время, чтобы не потерять головы. А потом наступит перелом, и всё изменится…

Мама целует меня в щёку, гладит по голове, и я почти успокаиваюсь. Уходит, а я остаюсь думать. Странно, вроде и не пообещала, что всё будет хорошо, но что-то такое сказала, отчего моя проблема кажется теперь старой, как мир аксиомой, которая уже сто раз доказана задолго до моего рождения. Ох, уж эти математики, нет бы, ограничивались школьной программой, втолковывая её своим ученикам, а они всё проецируют на жизнь. Но, тем не менее, после такого расклада, становится легче, и я засыпаю…