38 глава

Вторая неделя молчания.

Я считаю дни — как заключенная в дурацком фильме, где все катится к черту, и все это видят, кроме нее.

В среду не выдерживаю.

Задняя парта, культурология, препод бубнит про Возрождение — а я смотрю на телефон между тетрадкой и пеналом и думаю: может, позвонить? Еще раз попробовать?

Я бы давно отстала, если б понимала, что сделала не так. Но я понятия не имею, что случилось.

Дожидаюсь перерыва. Нахожу угол у окна — подальше от всех. Пальцы подрагивают, когда открываю контакт Артема.

Гудок. Еще один. Еще.

Сброс.

Не «абонент недоступен». Сброс — на третьем гудке. Он видел, что звоню. Взял телефон. И нажал красную кнопку.

Набираю Арса. Пять гудков — «абонент не отвечает».

Набираю снова. Два гудка. Сброс.

Вот и ответ.

Прислоняюсь лбом к стеклу. За окном — двор, парковка, студенты. Нормальная среда. Солнце светит — нагло, будто издевается.

Телефон вибрирует. Сердце подскакивает — но на экране мама.

«Ты на паре?»

«Да.»

«Во сколько заканчиваешь?»

«В 17:30.»

«Жду к 18:00. Не задерживайся.»

Утренняя проверка, дневная, вечерняя. Как будто я заключенная, а не ее дочь.

Убираю телефон. Иду на пару. Лиза ловит мой взгляд.

— Звонила им? — одними губами.

Киваю.

— И?

Качаю головой.

Она сжимает мою руку под столом. Молча — потому что слова кончились.

В четверг я делаю глупость.

Знаю, что глупость. Понимаю всеми частями мозга, включая те, что отвечают за инстинкт самосохранения. Но есть предел, за которым разум выключается, а включается что-то отчаянное и тупое.

Артем по четвергам заканчивает в три. Выходит через центральный, идет на парковку, садится в машину.

Моя пара — до половины четвертого. Извиняюсь перед преподом — «плохо себя чувствую». Это даже не вранье.

Мне плохо уже две недели.

Парковка полупустая. Серый Фольксваген — в дальнем углу, под березой. Он внутри, смотрит в телефон. Спокойный такой…

Иду к машине. Ноги ватные, сердце где-то в горле. Подойду. Постучу. Скажу — не знаю что. Но молчать больше не могу.

Стучу.

Артем поднимает голову. Видит меня. Лицо каменеет на глазах и я поджимаю губы.

Опускает окно.

— Ника?

— Пять минут, — говорю, и голос не дрожит, хотя внутри — все дрожит. — Просто дай мне пять минут.

Смотрит молча. Ни злости, ни обиды, ни того мягкого взгляда, к которому я привыкла. Пустота от Артема — страшнее крика от кого угодно.

— Я хочу объяснить.

— Объяснить что?

И по голосу, по тому, как держит руки на руле, хотя машина не заведена, — понимаю: он знает. Все знает.

— Ghost_typing, — говорю прямо. — Это мой аккаунт. Я знаю, что вы нашли… И что знаете все. И хочу объяснить.

Он отводит взгляд на березу за окном.

— Ника. Ты полгода следила за мной и за Арсом. А потом — случайно — оказалась в той самой библиотеке. Случайно ты читала то же, что нужно было Арсу. Случайно стала частью нашей жизни. Не многовато случайностей?

— Библиотека — настоящая случайность.

— Откуда мне знать?

Ветер шевелит ветки. Лист срывается и падает на капот.

— Потому что я говорю тебе. Я никогда не врала. Ну, кроме этого. Но я не подстраивала встречу. Я просто… видела ваши фото. Вы были из другого мира. А я была — я. И мне казалось, что люди как вы никогда не заметят людей как я…

Его пальцы сжимают руль до белых костяшек.

— Мне нужно время, — говорит наконец. — И Арсу тоже.

— Сколько?

— Не знаю.

— Артем…

— Ника, — поворачивается, и в глазах — наконец что-то живое. Больное. — Я не хочу тебя наказать. Я просто не понимаю, чему теперь верить.

Это больнее, чем все остальное. «Не понимаю, чему верить» — от человека, который три недели назад шептал мне «засыпай, маленькая»…

Открываю рот — и не успеваю.

— Вероника!

Мир останавливается.

Знаю этот голос. Ледяной, звенящий, натянутый до предела.

Оборачиваюсь.

Мама. Десять метров, у угла корпуса. В руках — пакет из аптеки. Аптека через дорогу от универа, она ходит сюда за таблетками от давления, потому что они тут есть.

Она смотрит на меня. На машину. На Артема. Снова на меня. Подходит ближе.

— Домой, — одно слово. Негромко.

И это спокойствие — страшнее всего.

— Мам, я…

— Домой. Сейчас же, Вероника.

Оборачиваюсь к Артему. Он смотрит на маму, на меня, в его глазах я вижу вопросы, он не понимает что не так.

Но я иду за мамой, потому что иначе будет скандал…

Мы добираемся домой молча. Я чувствую, как мама напряжена, и потому спокойно следую за ней.

Дома мама ставит пакет на тумбочку. Снимает аккуратно пальто, вешает на вешалку. Поворачивается.

— Телефон.

— Мам…

— Телефон, Вероника.

— Это мой…

— Который я тебе купила! — прорвалось. Голос взлетает, не до крика — мама не кричит, мама говорит так, что лучше бы кричала. — Купила, чтобы ты была на связи! А ты бегаешь за парнями по парковкам! Я видела, Вероника. Видела, как моя дочь стоит у чужой машины и умоляет какого-то…

— Он не «какой-то»!

Мама замолкает. Нахмуривается.

— Телефон, — повторяет тихо, устало. Как будто я ее главное разочарование в жизни.

Кладу на стол. Она убирает в ящик комода. Закрывает на ключ.

— В универ и обратно. Задерживаешься — звонишь с вахты.

— Мне двадцать лет.

— Тогда веди себя на двадцать. А не на пятнадцать, которая липнет к первому встречному.

— Он не первый встречный!

— А кто? Имя, фамилия, кто родители — ты хоть что-нибудь знаешь? Или просто симпатичный мальчик?

Я знаю все. Что он пьет кофе с одной ложкой сахара. Читает перед сном бумажные книги. Сутулится, когда нервничает. Что он настоящий гений… И… Целует медленно, осторожно, будто боится сломать.

Но не могу сказать ничего. Потому что если открою рот — вывалится все. И про Артема, и про Арса, и про то, что их двое.

Молчу.

— Вот именно, — говорит мама. И уходит на кухню.

Иду к себе. Закрываю дверь.

Пустота накрывает медленно. Заползает внутрь. Та самая, что жила во мне до них — серая, привычная. Я думала, они ее вылечили. Кофе из стаканчиков, руки на талии, «засыпай, маленькая» — и пустота сжалась, исчезла. Но она не исчезла…

Ложусь, обнимаю подушку. Жалко — обнимать подушку вместо человека. Но мне нужно обнимать хоть что-то…

Папа приходит поздно. Хлопает дверь, голоса в коридоре — мамин острый, папин тихий, примирительный.

Стук в дверь — мягкий.

— Ника? Можно?

Заходит и садится на край кровати. Молчит какое-то время

— Мама все рассказала.

— Угу.

— Она переживает.

— Она контролирует.

Вздыхает тяжело.

— Она переживает. По-своему. Неправильно, может. Но переживает.

— Пап. Она забрала мой телефон. Мне двадцать лет. Я знаю, что я еще учусь, но я могу сама отвечать за свои поступки. Могу сама понимать, что лучше, а что хуже для меня.

— Знаю.

— Я просто хотела поговорить с человеком, — голос ломается, и слезы лезут, хотя я запретила себе плакать. — Это преступление?

Кладет руку мне на голову — тяжелую, теплую.

— Нет.

— Тогда почему?..

— Потому что она боится тебя потерять. Но остановиться не может.

Смотрю на него — уставший, серые круги, рубашка после работы. Всегда между нами с мамой — своеобразный буфер, подушка безопасности. Гасит пожары голыми руками и не жалуется на ожоги.

— Верните телефон.

— Не сейчас. Дай ей остыть. День-два.

— Но папа… Я же тоже живой человек. Я же…

— Знаю. Но если полезу — будет хуже.

Верю. Он всегда знает, когда влезть, а когда надо подождать.

— Спокойной ночи, — целует в макушку.

Ложусь. Обнимаю подушку. Без телефона — как без голоса. Не могу позвонить, написать, даже заглянуть в Инстаграм — вдруг Арс что-то выложил, вдруг хоть какой-то знак, что они помнят обо мне…

Может, и к лучшему. Может, без телефона я не напишу ничего жалкого, от чего утром будет стыдно. Может, мама оказала услугу — отрезала от иглы.