39 глава

Каждое утро теперь одинаковое. Будильник — старый, круглый, на батарейках, который мама достала из кладовки. Трещит в шесть тридцать, и я тянусь рукой к тумбочке — за телефоном.

Его нет.

Секунда непонимания, потом — вспоминаю. И с каждым утром эта секунда короче, а тяжесть после — привычнее. Страшно, как быстро привыкаешь.

Душ. Одежда — что чистое, то и надела. Раньше выбирала — что надеть, какие сережки. Не для себя. Чтобы Артем сказал «тебе идет». Чтобы Арс окинул взглядом и хмыкнул одобрительно, с ленцой. Теперь же мне без разницы как я выгляжу.

На кухне мама — одета, собрана. Кофе стоит на столе, мой, с двумя ложками сахара.

Завтракаем молча. Тост, масло, джем. Нормальное утро. Только нормальные семьи не провожают двадцатилетних дочерей до метро, как первоклассниц.

У входа в метро она останавливается.

— Первая пара в девять?

— Да.

— Позвони с вахты на перерыве.

— Хорошо.

— Последняя до двух. Жду в три.

— Хорошо.

Кивает. Смотрит, как спускаюсь по ступенькам. Я не оборачиваюсь — но знаю, что она стоит, пока я не скрываюсь за турникетом.

В вагоне парень напротив листает соцсети — и я ловлю себя на том, что пялюсь в его экран…

Отворачиваюсь к окну.

У меня, кажется, так разовьется шиза и одержимость.

В универе чувствую себя призраком. Хожу по коридорам, записываю лекции. Через полтора часа посмотрю на написанное и не понимаю ни слова.

Внутри — пусто. Не больно. Боль была первую неделю — острая, горячая. Сейчас — как дом, из которого вынесли мебель. Стены на месте, а внутри эхо.

На паре Лиза садится рядом.

— Привет, — осторожно.

— Привет.

— Как ты?

— Нормально.

— Ник, ты сегодня ела?

— Тост с джемом.

— Ника.

— Лиз. Я в порядке.

Она смотрит — и в глазах не жалость. Страх. Боится за меня. И мне хочется провалиться, потому что я не заслуживаю чужого страха, я сама виновата, сама…

Через несколько минут кладет передо мной шоколадный батончик. Молча.

Съедаю через полчаса. Тоже молча.

На большом перерыве спускаюсь к вахте. Зинаида Павловна — маленькая, в очках на цепочке — уже знает меня. За неделю я звонила с ее телефона шесть раз.

— Можно позвонить?

— Конечно, деточка.

Набираю домашний.

— Мам, это я. У меня перерыв.

— Хорошо. Домой без опозданий, Вероника. И никаких разговоров с кем бы то ни было, иначе я накажу тебя.

В столовой Лиза ставит передо мной тарелку — макароны, котлета, салат. Я ковыряю вилкой, перекладываю с места на место.

— Ник, — она наклоняется ближе. — Хочу предложить кое-что. Можешь сказать «нет». Но выслушай.

Поднимаю глаза.

— Напиши им. С моего телефона. Одно сообщение. Просто объясни. Честно. А дальше — пусть решают. Но хотя бы ты будешь знать, что сказала то, что хотела.

Молчу.

— Ник, я вижу, как ты угасаешь. Каждый день — тише, бледнее, даже меньше становишься. Ты на парах сидишь как манекен. Не ешь. Не разговариваешь. Даже не плачешь — а это даже хуже. А ты все держишь внутри, и оно тебя жрет. И я… — запинается. — Не могу на это смотреть. Ты мой человек. Моя подруга. И мне больно смотреть, как мой человек превращается в тень.

Горло перехватывает. Отворачиваюсь к окну. Молчу. Минуту. Две.

— Ладно.

Она достает телефон, открывает мессенджер с Арсом. Розовый чехол с котиком — и я сейчас буду писать самое важное сообщение в жизни с телефона в чехле с котиком.

Курсор мигает в пустом поле.

Все, что хотела сказать три недели — «скучаю», «простите», «вернитесь», «я не вру» — лезет разом, толкается, и ни одно слово не влезает в нужную форму…

Набираю. Стираю. Набираю. Стираю. Набираю в третий раз — медленно, по слову.

«Привет. Это Ника, пишу с Лизиного телефона — мой забрали, потому что я пообщалась с Артемом на парковке. Я не подстраивала знакомство, и не следила за вами маниакально. Следила за вашими соц сетями и да, мне стыдно. Библиотека была случайной. Все, что было после — настоящим. Мои слова, эмоции и чувства все настоящее. Простите меня…»

Перечитываю.

Что-то звучит по-детски. Как признание пятиклассницы, подписавшей валентинку. Но все это правда — самая простая, самая голая. Я думала, что они никогда не обратят на меня внимания. Что такие люди не замечают таких, как я. И смотрела издалека — тихо, жадно, по-дурацки…

Нажимаю «отправить». Одна галочка. Две.

Копирую — слово в слово — и отправляю Артему.

Отдаю телефон.

— Все.

Лиза убирает его, не заглядывая.

— Молодец.

— Не молодец. Просто сделала.

— Иногда «просто сделала» — это и есть молодец.

Доедаю макароны — без вкуса, механически. Лиза рассказывает про Сашку — как он позвал на концерт, как она два часа выбирала платье, а он пришел в рваных кедах после тренировки. Слушаю вполуха, но ее голос заполняет пустоту — хотя бы чуть-чуть, хотя бы на время…

У ворот универа останавливаюсь. Серое небо, холодный ветер. Как же мне порой невыносимо больно… Невозможно дышать.

Иду домой.

Мама открывает мне дверь сама, осматривает. Что-то в лице чуть расслабляется, словно она реально ждет, пока я сбегу… Но зачем?

Я ее никогда, наверное, не пойму.

Суп — куриный, с вермишелью, как в детстве. Горячий, с запахом укропа. Забота, которую она не умеет выражать иначе, кроме как через еду и контроль.

После обеда — конспекты. Читаю и не понимаю ни слова. Думаю о сообщении. Прочитали ли. Что подумали. Дочитал ли Артем до конца или бросил на середине…

Вечер. Ужин втроем, телевизор бормочет на фоне.

— Как в универе? — папа.

— Нормально. Зарубежная литература, романтизм.

— О! Байрон?

— Байрон.

— «Она идет во всей красе…» — начинает папа, мама бросает взгляд, он замолкает. Снова тишина и звон вилок.

После бесвкусного ужина иду к себе. Закрываю дверь. Сажусь на кровать.

Ложусь. Обнимаю подушку.

Завтра — то же самое. Чертов день сурка…

И я не знаю, прочитали ли они сообщение.

Самое страшное — надежда. Маленькая, упрямая, сидит между ребрами и шепчет: «А вдруг?»…

Вдруг прочитали. Вдруг задумались. Вдруг прямо сейчас кто-то из них перечитывает мои слова — и что-то сдвигается, и дает трещину, тоненькую, почти незаметную…

А вдруг — нет…

Закрываю глаза. Засыпаю.

Еще немного и я сойду с ума…