42 глава

Справа чувствую — теплое тело Арса, его рука все еще на моей талии, дыхание ровное, но просыпающееся. Слева — Артем, повернувшийся ко мне лицом, глаза полуприкрыты, но в них уже та же искра, что и ночью… Его черты лица сейчас мягче и нежнее даже, но страсть не угасла — она тлеет, готовая вспыхнуть от моего малейшего касания…

Артем тянется первым, его губы находят мои в ленивом, но жадном поцелуе, полном воспоминаний о ночи. Арс прижимается сзади, его ладонь скользит по бедру, поднимая футболку, кожа к коже — электричество пробегает по венам… Мы не говорим, только дыхание учащается. Тела сплетаются в медленном танце, Арс входит в меня, прикусив кожу на спине, и сейчас толчки нежные, но интенсивные, полные тепла и жажды, где каждое движение эхом отзывается в сердце, смешивая любовь с похотью. Я сама тянусь и ласкаю Артема, на что он шипит мне в губы, углубляя наши поцелуи. Волны удовольствия накатывают тихо, но мощно, оставляя нас в дрожи, переплетенных, с ощущением единства — до тех пор, пока оргазм не накрывает всех троих, пока Арс не

Потом они встают тихо, оставляя меня в блаженной дреме…

Просыпаюсь в следующий раз от запаха кофе, и кажется все еще очень рано.

Пахнет настоящим кофе — свежемолотым чуть с горчинкой. Потолок высокий, незнакомый. Окна от пола до потолка, утренний свет — мягкий, золотистый, слишком красивый для того дня, который предстоит…

Потом вспоминаю. Точно… Я же сбежала из дома…

С кухни слышно голоса. Арс говорит коротко, ровно. Артем — длиннее, мягче.

Говорят обо мне. Чувствую по пониженным голосам, по паузам. Обсуждают, что делать. С моей мамой. Со мной. С тем, что я сбежала посреди ночи, но теперь нужно все же разруливать эту ситуацию…

Сажусь. Беру Лизин телефон с треснутым экраном.

Семь пропущенных с домашнего. Первый — в шесть тридцать. Последний — двадцать минут назад. Сообщение от моего папы:

«Ника, ты где? Мама не в себе. Позвони. Просто скажи, что жива.»

Живая, пап. Просто не могу позвонить. Потому что услышу мамин голос — и вся храбрость рассыплется…

Иду на кухню.

Оба поворачиваются. В двух парах глаз — одно и то же: осторожность. Как будто я зверек, который может метнуться обратно в нору.

— Доброе утро.

Артем протягивает чашку. Обхватываю ее ладонями, делаю глоток — и так вкусно, что хочется закрыть глаза и притвориться, что никакого «потом» нет.

— У меня семь пропущенных, — говорю в чашку. — Наверное, Лиза все же сказала что я сбежала с ее телефоном…

Арс ставит свою на стойку.

— От мамы?

— И от папы.

Артем прислоняется к кухонной тумбочке, складка между бровями — та, которая появляется, когда он серьезно думает.

— Ника. Можно позвонить. Объяснить по телефону. Или дать ей остыть…

— Нет.

Слово выходит тверже, чем ожидала. Потому что я думала об этом… Я всю жизнь пряталась. За фейками, за чужими спинами, за закрытыми дверями. И каждый раз становилось хуже.

— Поеду. Поговорю лицом к лицу. Скажу правду.

— Какую? — Арс смотрит прямо.

— Всю.

Они переглядываются — поверх моей головы, на полсекунды. Фирменный молчаливый разговор.

— Мы поедем с тобой, — Артем.

— Нет. Мама — моя. Значит и говорить мне нужно…. Если вы будете рядом, она увидит двух парней и решит, что меня украли и промыли мозг. Все, что скажу, будет бесполезно.

Арс сжимает челюсть. Знает, что я права.

— Будем ждать здесь, — не спрашивает, ставит факт. — Если что-то пойдет не так — звони. Пятнадцать минут и мы будем.

— Десять, — поправляет Артем.

— Что бы ни случилось — тебе есть куда вернуться.

Дорога занимает сорок минут. Метро, пересадка. Смотрю в темное стекло на свое отражение: бледное лицо, сжатые губы. В глазах что-то новое — не страх, не решимость. Как перед прыжком в воду. Знаешь, что будет холодно, и все равно шагаешь.

Репетирую.

«Мама, я встречаюсь с двумя парнями. Они хорошие. Я счастлива.»

Прямо. Честно. Самоубийственно. Но правда.

Наш двор. Подъезд. Поднимаюсь пешком — мне нужны эти две минуты…

Звоню в дверь, пытаясь совладать со своими мыслями и чувствами.

Шаги — быстрые, почти бегом. Дверь распахивается.

Мама.

У нее такое лицо, что на секунду хочется развернуться. Не злое. Страшное. Белое, с красными пятнами, с глазами, в которых — не контроль. Ужас. Чистый материнский ужас.

— Вероника, — выдыхает.

Хватает за плечи. Втягивает. Обнимает — жестко, больно, вцепившись в свитер. Руки трясутся — не от злости. От облегчения. Она думала, что не вернусь. Думала что-то хуже.

— Где ты была?! Я обзвонила всех — Лизу, деканат, больницы!

— Мам, я в порядке…

— В порядке — это когда ты дома! А не бог знает где, без телефона!

— Телефон забрала ты.

Тишина.

Хватка слабеет. В глазах — мелькает вина. Быстрая, которую она тут же давит.

— Я забрала, потому что ты…

— Потому что увидела, как я разговариваю с парнем. И решила, что это конец света.

— Не начинай.

— Мам. Можно мы сядем и поговорим?

На кухне все на месте. Только чашка в раковине немытая — а мама всегда моет посуду. Грязная чашка — это мамино «мне плохо», которое она не скажет вслух.

Сажусь. Она напротив.

Папа появляется в дверях. Тоже не спал — круги, рубашка не заправлена. Кивает мне, еле заметно.

— Мам. Мне нужно тебе все рассказать. Будет сложно. Но дослушай до конца. Пожалуйста.

Пальцы сцеплены на столе до белых костяшек. Губы сжаты. Ждет удара.

— Я встречаюсь с парнем.

Молчание. Она это знала.

— Вернее… — вдох. — С двумя.

Тишина меняется. Густеет. Мама моргает — медленно.

— Что?

— Я сказала то, что хотела сказать.

Пальцы белеют еще сильнее.

— Втроем, — мама медленно выдыхает это слово.

— Да. Они знают друг о друге. Это не измена и не извращение. Это наш выбор…

Медленно разжимает руки. Кладет ладони на стол — будто нужно почувствовать что-то твердое.

— Они хорошие, мам. Артем на нашем факультете, умный, добрый. У Арса сложная семья, но он хороший человек. Оба хорошие.

— Хорошие, — повторяет. — Которые спят с моей дочерью. Оба.

— Мам…

— Это они тебя научили? Внушили, что так можно?

— Никто не внушал. Мой выбор.

— Твой выбор, — встает, опираясь на стол. — Ты живешь в моем доме, ешь мою еду — и говоришь мне, что твой выбор — быть шлюхой для двоих?

Слово бьет наотмашь.

Мама… Которая читала сказки, заплетала косички, приносила молоко с медом. Мама только что назвала меня шлюхой…

— Ты представляешь, что люди скажут? Соседи, родственники? «Дочка Светланы, которая с двумя сразу»?

— Мне все равно, что скажут люди.

— Тебе все равно! А мне — нет! — голос уже не холодный. Хриплый. Отчаянный. — Мне жить с этим!

— Что твоя дочь… Счастлива? Любима? Это так страшно?

Не может произнести. Опускается обратно на стул.

— Где я ошиблась? Я же все для тебя делала… школа, репетиторы, универ…

— Все — кроме свободы, — тихо отвечаю. — Кроме доверия. Кроме права быть собой.

— Быть собой — это спать с двумя?!

— Быть собой — это любить кого хочу! И как хочу!

Кричу. Впервые в жизни — на маму, в этой кухне. Страшно и хорошо одновременно.

Тишина.

Папа в дверях — бледный. Молчит. Не знает, к кому переметнуться, на какую сторону.

— Мам, — тихо, устало. — Я не прошу понять. Не прошу одобрить. Прошу одно: не отталкивай. Я твоя дочь.

Опускает глаза на свои руки. Пальцы подрагивают.

Тишина длится вечность.

— Ты мне больше не дочь, — тихо, ровно. Как приговор. — Собирай вещи.

— Мам…

— Собирай вещи.

— Света… — папа делает шаг. — Это уже слишком.

— Не вмешивайся. Хочет быть взрослой — пусть. Но не здесь.

Сижу. Руки трясутся под столом. Смотрю на нее. В ее глазах нет ненависти. Страх. Боится того, что не понимает. Единственный способ — ударить первой. Отрезать. Чтобы не она потеряла, а я ушла…

Знаю это. И от этого не легче.

— Хорошо, — встаю. Голос ровный. Сама удивляюсь.

Достаю сумку из-под кровати — старая, дорожная, с которой ездили на море, еще когда мне было двенадцать.

Шкаф. Вещей не так много. Джинсы — две пары. Три свитера. Футболки. Белье. Зимняя куртка. Складываю аккуратно, как мама научила в семь лет — «порядок в шкафу, порядок в голове». Механические движения спасают от того, чтобы упасть и разрыдаться.

Конспекты. Документы. Зарядка.

Выхожу в коридор за зубной щеткой. Мама стоит у стены, лицом к окну. Профиль: острый подбородок, сжатые губы. Ресницы мокрые.

Плачет. Молча, не вытирая слез.

Ноги подкашиваются, хватаюсь за косяк.

Хочу подойти, обнять, сказать: «Мам, я останусь, все отменю, буду жить тихо, послушно…»

Но не подхожу.

Потому что «как раньше» — это снова та же пустота. Скафандр, в котором не слышно собственного голоса. Та Ника — послушная, правильная — умерла. В библиотеке. Или на турбазе. Или раньше — когда впервые захотела чего-то нового, своего…

Беру щетку. Кладу в сумку.

— Мам. Я тебя люблю. Когда будешь готова — позвони. Я возьму трубку. Всегда.

Не отвечает. Не оборачивается.

Папа выходит. Берет мою сумку — молча, решительно. Несет к двери.

На пороге останавливается. Отдает мне мой телефон и кладет ладонь на плечо.

— Есть где жить?

— Да, пап.

— Они тебя не обижают?

— Нет.

— Доверяешь им?

— Да.

Кивает. Лезет в карман, сует купюры в руку.

— Пап, не надо…

— Надо. Звони, чтобы я знал, что с тобой все хорошо.

Обнимает — быстро, крепко. Щека колючая, небритая. Дышит тяжело, рвано.

— Она остынет, — шепчет. — Не скоро. Но остынет. Я поговорю. Дай ей время.

— Дам, пап. Сколько нужно…

Отпускает. Открывает дверь. Беру сумку — тяжелую, набитую всей моей жизнью — и выхожу.

Дверь закрывается. Тихо.

Я спускаюсь вниз, вызываю такси.

Ставлю сумку на скамейку и пока жду машину, набираю Арса. Берет сразу, словно только и ждал моего звонка.

— Ника? Все нормально?

Открываю рот и чувствую слезы на щеках.

— Можно… я у тебя поживу?