Глава 10

Утром следующего дня Гвин, Оливия и Торн отправились в Роузторн. Торн выспался и хотел бы поболтать, но Гвин и Оливия, по всей видимости, не были расположены к приятной беседе. Единственная тема, которая интересовала Гвин, это обсуждение ее предстоящего «заточения». Торн зевал от скуки.

Сразу по приезде Торн показал Оливии здание, которое выбрал для ее лаборатории, но Оливия настояла, чтобы в помощники ей определили лакея, и Торну пришлось ретироваться.

Три последующих дня Торн почти не видел Оливию: ему было отказано в праве посещать ее во время работы, и он, пусть нехотя, но согласился с ней в том, что лаборатория — слишком опасное место для свиданий. К тому же у него у самого накопилось немало дел. Предстояло встретиться с арендаторами, решить кое-какие вопросы с управляющим имением и дописать, наконец, пьесу.

К сожалению, ему не удалось встретиться с местным констеблем, чтобы узнать подробности того несчастного случая, в котором погиб его отец. Жена констебля сказала, что муж уехал в Лондон и вернется только через несколько дней.

Несмотря на всю свою занятость, Торн считал минуты до ужина, когда сможет насладиться обществом Оливии. Он втайне мечтал уединиться с ней в библиотеке или у себя в кабинете, но Оливия, кажется, сознательно его избегала.

Впрочем, Торн не мог с уверенностью сказать, что она специально сторонится его. Возможно, она просто была слишком увлечена работой. В любом случае теперь Торн корил себя за то, что тогда на ужине у Гвин повел себя как ревнивый дурак. И каковы бы ни были причины нежелания Оливии с ним видеться, его это не радовало.

Когда на четвертый день, спустившись к завтраку, Торн в очередной раз не застал Оливию, он вышел из себя.

— Не слишком ли рано ты стала вставать, сестрица? — сквозь зубы обратился он к Гвин, безмятежно читавшей газету, потягивая кофе.

— Не слишком ли поздно ты встаешь? — в тон ему поинтересовалась Гвин.

— Долго не мог уснуть, — ответил Торн. Он действительно плохо спал, потому что пытался закончить пьесу, но финальная сцена никак ему не давалась.

Торн положил на тарелку тост и ломтик бекона и сел напротив сестры.

— Ты, конечно, сегодня еще не виделась с нашей гостьей, — сказал Торн.

— Нет, — ответила Гвин. — Но я не сильно из-за этого переживаю. Роузторн, насколько мне известно, место вполне безопасное.

— Мы так же думали и о Каримонте.

— Но в Каримонте охраны у лаборатории не было, а здесь есть — благодаря тебе.

Торн выругался про себя. Он не переживал за ее безопасность. Он злился из-за невозможности с ней увидеться.

— Она что, не желает сидеть с нами за одним столом?

— А если и не желает, что с того? Она здесь не ради светского общения. Ты дал мне это понять с предельной ясностью, когда попросил побыть ее компаньонкой, — сказала Гвин и со вздохом опустила газету на стол. — Как же ты тогда выразился? Ах да! «Не рассчитывай, что она будет бродить с тобой по округе, кататься на лошади или беседовать об архитектуре. Перед ней стоит важная задача. И ее нельзя отвлекать». Может, тебе стоит следовать собственному совету?

— Я не мог предугадать, что она вообще не будет с нами общаться сутками.

— Но три дня — не такой уж долгий срок. И, если честно, наблюдая за тем, как ты вел себя за ужином с мистером Джанкером, я ее не виню.

— Он сам вел себя как свинья, — проворчал Торн.

— Потому что пользовался своей известностью, чтобы с ней флиртовать?

Торн едва не прикусил язык — так сильно ему хотелось рассказать Гвин, что Джанкер — никто и известность его не стоит выеденного яйца. Но, открывшись Гвин, он рисковал тем, что она раскроет его тайну Оливии.

— На месте Джанкера ты поступил бы так же, я тебя знаю, — с лукавой усмешкой заявила Гвин.

— Пожалуй, — буркнул Торн.

Гвин, по всей видимости, посчитала тему исчерпанной и вновь взялась за газету. Иногда Торну казалось, что Гвин догадывается о том, кто является истинным автором пьес Джанкера, но разве в таком случае она сама не заговорила бы с ним об этом?

Не рассчитывая более получить от Гвин информацию по интересующей его теме, Торн взял отложенную Гвин газету и принялся за чтение и еду.

Через некоторое время в комнату для завтрака вошел дворецкий и сообщил о визите констебля.

— Аптон, констебль, говорит, что вы оставили ему записку.

— Так и было. Проводи его сюда.

Дворецкий удалился, и Гвин спросила у брата, не скрывая тревожного любопытства:

— Зачем тебе понадобился констебль?

— Затем, что, если Оливия определит, что отец Грея был отравлен, нам придется выяснить, не был ли тот несчастный случай с нашим отцом кем-то подстроен.

— Понятно, — со вздохом сказала Гвин, и в то же мгновение в сопровождении дворецкого в комнату зашел констебль — сморщенный старичок с большими ушами и белыми кустистыми бровями.

— Прошу прощения, что заставил себя ждать, — беспокойно теребя в руке шляпу, сказал старик. — Только вчера поздно вечером вернулся из Лондона.

— Нет нужды извиняться, — сказал Торн. — Спасибо, что нашли возможность прийти сразу по приезде. Не хотите ли позавтракать с нами?

— Благодарю, я уже позавтракал. Но от кофе не отказался бы.

— Может, вы предпочитаете чай? — предложила Гвин. — Чай у нас тоже имеется.

— Кофе меня вполне устроит, миледи.

— Присаживайтесь, — предложил гостю Торн, а Гвин налила Аптону кофе.

Констебль, усаживаясь в кресло напротив Торна, с опаской посмотрел на Гвин.

— Моя сестра осведомлена о том, какой именно вопрос я собираюсь обсудить, — поспешил развеять опасения констебля Торн, но дверь в комнату все же плотно прикрыл. — У нас есть к вам несколько вопросов касательно той аварии, в которой погиб наш отец, — сообщил Торн, решив не ходить вокруг да около. — Вы ведь уже тогда были констеблем, верно?

— Да, ваша светлость, — гордо выпятив грудь, сказал Аптон. — Я служу констеблем вот уже сорок лет.

— Когда не заняты в своей скобяной лавке в городе? — не без сарказма уточнил Торн.

— Лавка принадлежит моему сыну, ваша светлость, а я ему лишь помогаю. Надо же чем-то зарабатывать себе на жизнь.

— Кто же спорит, — сказал Торн. И действительно, поскольку работа констебля никем не оплачивалась, трудно было ждать от блюстителей закона полной отдачи. — Суть дела вот в чем: у нас есть основания подозревать, что наш отец погиб не в результате несчастного случая, а стал жертвой преступления.

— Мне об этом ничего не известно, ваша светлость, — нахмурившись, сказал констебль.

— Вы ведь понимаете, — деликатно покашляв, сказала Гвин, — что вас никто ни в чем не обвиняет. Мы лишь пытаемся докопаться до правды. Ведь в той аварии погиб не только наш отец, но и еще два лакея. А кучер остался калекой.

— Вот именно, — подхватил Торн, благодарный сестре за то, что она помогла повернуть разговор в нужное русло. Он всегда поражался способности Гвин расположить к себе людей. У него самого это плохо получалось. — А вы, Аптон, единственный, кто может нам что-то рассказать. Управляющий поместьем умер пару лет назад. Я подумал, что раз вы осматривали экипаж в тот день, то, возможно, вспомните, какие именно были там повреждения.

— Любая мелочь может оказаться полезной. Мы очень на вас рассчитываем, — с любезной улыбкой сказала Гвин.

Констебль допил кофе и, поставив пустую чашку на стол, сказал:

— Карета была разбита в щепки, так что отремонтировать ее уже не представлялось возможным, но сиденье кучера нашли позади кареты на значительном расстоянии от нее. Скорее всего, сиденье отскочило первым, что напугало лошадей, они понесли, а потом случилось то, что случилось.

— То есть крепления могли быть ослаблены специально? — спросил Торн. По спине его пробежал неприятный холодок. Дело в том, что несколько месяцев назад, по утверждению мужа Гвин, готовилось покушение на самого Торна, и убить его пытались именно так: ослабить крепление сиденья к раме кареты.

— Полагаю, что это возможно. Как бы там ни было, карета развалилась на ходу, придавив собой вашего отца, а оба кучера на запятках погибли от удара о камень, — сказал констебль и, покачав головой, добавил: — Простите меня, герцог, но я надеюсь, что вы ошибаетесь. Ваш отец был хорошим человеком и прекрасным хозяином. Арендаторы его любили. Не могу представить, кто бы мог желать ему смерти.

— Спасибо на добром слове, констебль, — сказала Гвин. — Мы оба родились уже после его смерти, и нам ничего не остается, кроме как полагаться на добрых людей, таких как вы, чтобы узнать о нем хоть что-то. Мама не любит о нем говорить. Они были так счастливы вместе, что его смерть едва не разбила ей сердце. По крайней мере, так она всегда говорила.

Торн ничего не сказал, но подумал, что давно пора поднажать на мать и заставить ее рассказать правду. Но сперва надо вытянуть информацию из служителя закона.

— У меня есть один конкретный вопрос, касающийся обстоятельств того дня. Некое лицо, хорошо знакомое с нашими родителями, сообщило, что отец в тот день очень спешил, стремясь попасть в Лондон, и авария могла произойти из-за того, что отец излишне торопил кучера, несмотря на опасность. Вы не знаете, могла ли авария произойти из-за чрезмерно высокой скорости?

Торн чувствовал на себе пристальный взгляд сестры. Возможно, придется все же рассказать Гвин, чем шантажировала его леди Норли. Впрочем, скрывать эту информацию от Гвин теперь, пожалуй, не имело смысла. Перефразируя Шекспира, можно сказать, что правда рано или поздно вылезет наружу. К тому же Торну надоело хранить тайны покойного отца.

— Прошу меня простить, ваша светлость, — сказал констебль, — но я не верю, что все обстояло так, как вы говорите. Покойный герцог никогда не был человеком безрассудным, тем более когда стал без пяти минут отцом.

— Наверное, вы правы, — с вымученной улыбкой сказал Торн. Повертев в руке пустую кофейную чашку, он добавил: — Еще один вопрос, и вы можете быть свободны. Зачем мой отец поехал в Лондон в тот день? Мать говорила, что у него были какие-то срочные дела, но, похоже, она не знает, о каких делах речь. — «Или, что более вероятно, не хочет делиться этой информацией», — подумал, но не сказал, Торн. — И, как вы верно выразились, он был без пяти минут отец. Так зачем ему потребовалось куда-то срочно уезжать, оставив мать заботам одних только слуг?

— Нет-нет, — покачав головой, сказал констебль, — ваша матушка одна не была. В доме гостили ее родственники, родственники вашего отца — полный дом людей.

Торн и Гвин переглянулись. Мать о гостях никогда не упоминала. Впрочем, она вообще не любила говорить об обстоятельствах их с Гвин появления на свет.

— Вы не можете сказать, кто именно гостил в тот день в доме? — спросил Торн.

— Нет, ваша светлость, не могу, — сказал констебль и, допив кофе, отодвинул чашку. — А что до причины отъезда вашего отца — так, по слухам, он отправился за каким-то прославленным акушером. Были опасения, что роды случатся преждевременно. Собственно, так оно и произошло, что неудивительно — вас ведь двое. К счастью, наша деревенская повитуха справилась на отлично.

К тому времени, как у матери начались роды, отец уже умер, пытаясь привезти ей акушера. Торн предпочел бы эту версию событий той, что предлагала леди Норли. Быть может, леди Норли ошибалась. Возможно, намеренно солгала. Было бы странно, если отец помчался к любовнице в Лондон, имея полный дом гостей в Роузторне.

Но почему мать никогда не упоминала гостей? Может быть, потому, что это обстоятельство казалось малозначительным на фоне разыгравшейся в тот день трагедии?

Как бы там ни было, сегодня от констебля они узнали кое-что новое. Если даже ничего конкретного он им не сказал, теперь спешный отъезд отца в Лондон не выглядел необъяснимым. Кроме того, как выяснилось, и смерть его отца, и смерть отца Грея случились при схожих обстоятельствах — в обоих случаях хозяева принимали гостей, которых было довольно много.

— Благодарю вас, господин констебль, — сказал Торн, вставая. — Вы предоставили нам очень важную информацию.

Констебль тоже поднялся, и Торн протянул ему руку.

— Жаль, что больше ничем не могу вам помочь, ваша светлость, — сказал старик, пожав протянутую руку, и, взяв в руки шляпу, направился к двери. У двери он остановился и, сдвинув мохнатые брови, сказал:

— Но если вам все еще интересно побольше узнать о той аварии, вам стоит нанести визит кучеру вашего покойного отца.

— Он все еще жив? Мы думали, что травмы, которые он получил, были несовместимы с жизнью, — сказала Гвин.

— Вообще-то с головой у него не все в порядке и ходить он не может, — ответил констебль. — Но ваша мать позаботилась о том, чтобы он получил лучшее лечение и приличную пожизненную пенсию. Так что у него есть все необходимое и о нем заботятся. И, даже если у него случаются помутнения рассудка, он может сообщить вам что-нибудь по-настоящему полезное. Только имейте в виду, что он сейчас — глубокий старик. Живет в Ньюбери с дочерью.

Еще один сюрприз. Но ведь он, Торн, должен был знать, кому выплачивает пенсию, раз он регулярно выделял для этого средства. Должен был, но ни разу не поинтересовался, что это за человек. Так сколько же еще сюрпризов таит для него прошлое?

— Тогда я пойду? — спросил констебль. — Дайте мне знать, если захотите, чтобы я сопроводил вас к кучеру, ваша светлость. А вас, миледи, — и он поклонился Гвин, — я благодарю за вкусный кофе. Вы стали очень похожи на вашу мать — такая же красивая и любезная.

— Не слышала никогда ничего более приятного, — сердечно улыбнувшись, ответила Гвин.

Когда он ушел, Гвин вновь села за стол.

— Ну что же, было интересно.

— Да уж, — сказал Торн, усаживаясь за стол. Подлив себе кофе, спросил: — Ты знала об этих гостях? Я же впервые слышу.

— Я тоже ничего не знала, — сказала Гвин и, задумчиво погладив подбородок, добавила: — Нам стоит расспросить маму. Узнать у нее, кто же был тогда в доме.

— Вот и я об этом. И расспросить ее должна ты. Это вызовет у нее меньше подозрений.

Гвин встала из-за стола и подошла к окну.

— Я спрашиваю себя, не допускаем ли мы ошибку, не рассказывая маме о нашем расследовании. В конце концов, это были ее мужья! И она могла бы предоставить нам необходимую для расследования информацию.

— Да, но если мы неправы, то напрасно заставим ее вновь пережить боль.

— Мама гораздо крепче, чем ты думаешь. И еще: из того, что мне удалось выведать у леди Хорнсби во время моего первого выхода в свет, я поняла, что мама терпеть не могла отца Грея. Он женился на ней ради ее приданого, которое начал проматывать едва ли не на следующий день после свадьбы. Никаких чувств у мамы к нему не было.

— Допустим. Но она родила от него сына, которого она любит всей душой.

— Я лишь хочу сказать, что не стоит опасаться, что воспоминания об отце Грея заденут чувства мамы. Подозреваю, его смерть ее только порадовала.

— Возможно, — сказал Торн, попивая кофе. — Тем более что, овдовев, она встретила нашего отца. И отношения между ними сильно отличались от тех, что были между ней и отцом Грея. — Впервые за девять лет он почти верил в эту историю.

— Я думаю, они по-настоящему друг друга любили, — сказала Гвин.

— Или искренне верили в то, что любят, — сказал Торн.

— Неужели ты все такой же циник? — спросила Гвин. — Разве Оливия не переубедила тебя в том, что любовь существует?

— Разумеется, нет, — презрительно хмыкнув, сказал Торн. Оливия была слишком практична, чтобы верить в любовь.

И он не был согласен с Гвин в том, что пришло время ввести мать в курс дела. На данный момент у них не имелось достаточных оснований считать, что герцогов убили, а тем более подозревать кого-либо в этих преступлениях.

Но ничто не мешало поделиться информацией с двумя другими его единоутробными братьями — Шериданом и Хейвудом. Когда Шеридан впервые предположил, что два последних герцога Армитидж, включая их отчима, были убиты, Грей, а следом за ним и Торн отнеслись к его предположению скептически. Сейчас настрой обоих изменился и скепсиса поубавилось. И, поскольку последним герцогом Армитидж был Шеридан, Торн не мог более позволить себе игнорировать возможность того, что Шеридана убьют тоже.

Эта мысль не давала Торну покоя весь день. Он думал об этом во время поездки к арендатору, которого должен был уговорить посеять ячмень в следующем году. Он думал об этом, когда обсуждал с ловчим покупку щенков ретривера. И даже после ужина, когда он, накинув халат, просматривал распечатанные копии своих пьес, чтобы ненароком не повторить в финальной сцене уже написанное.

Мысли о Шеридане и Хейвуде не покидали его, когда он вышел в коридор и увидел Оливию. С горящими глазами она быстрым шагом поднималась по лестнице, облаченная в простое платье из грубой бумазеи цвета бутылочного стекла, поверх которого был надет белоснежный фартук.

Пред мысленным взором Торна она предстала в одном лишь белоснежной фартуке, и пульс его сразу подскочил до опасных для жизни отметок.

— Вам, как я посмотрю, не спится, — процедил он, прикрывая за собой дверь, ведущую в его кабинет. Нельзя, чтобы она увидела разложенные по столу печатные листы с пьесами.

— И вам, по-видимому, тоже, — с улыбкой ответила она. — Как вам удается подгадать время нашей встречи так, чтобы мне страшно хотелось поделиться с кем-то совершенным открытием?

— Может, я умею читать мысли?

— Сомневаюсь! — рассыпавшись звонким смехом, сказала она. — Потому что, если бы вы умели читать мысли, вы бы знали, что я сделала это!

Оливия продолжила путь вверх по лестнице. Шла она соблазнительно медленно, словно приглашая Торна следовать за собой.

И Торн поддался искушению.

— И что вы сделали? Изобрели что-то невероятно сложное, чего мне не дано понять, сколько ни объясняй?

— Да нет же! Я обнаружила мышьяк именно там, где он должен быть в случае отравления — в желудке. И, судя по дозе, мышьяку герцогу подсыпали очень много! А также я не обнаружила мышьяк ни в одном другом органе, что подтверждает факт отравления.

— Впечатляет. Поздравляю. Выходит, ваш метод работает, как вы и рассчитывали?

— Именно так. Я смогу написать статью, как только вы с Греем позволите.

— Вы уверены, что ваши тесты будут приняты в качестве доказательств в суде?

— Да, я уверена. Правда, здорово?

— Разумеется, — протянул Торн, отметив, что они успели преодолеть лестничный пролет и оказались этажом выше. — Вы доказали, что отец Грея был убит. И это, конечно, здорово.

Улыбка сползла с ее лица.

— Когда вы говорите об этом вот так, мне становится неловко за свою радость. Отца Грея убили, и это ужасно.

Оливия медленно направилась к себе в спальню, которая располагалась как раз напротив спальни Гвин.

— Я просто хотел вас подразнить. Отец Грея умер давным-давно, — сказал Торн. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Гвин спала как убитая. — Простите меня, но мне забавно наблюдать за вашими восторгами по поводу результатов опытов.

— Ну, я всегда чувствую себя лучше всего у себя в лаборатории. Я плохо понимаю людей. Я пытаюсь, но иногда они ведут себя непредсказуемо.

— Тут я с вами согласен. Люди — существа престранные.

— Да, и Шекспир называл человека существом легкомысленным и странным.

— Мне тоже нравится этот сонет. И я отдаю себе отчет в том, что ваш успех — находка мышьяка — большое достижение не только для вас, но и для нас всех. Это значит, что мы не параноики.

Оливия остановилась у двери в свои покои — небольшую гостиную и смежную с ней спальню.

— Вы говорите об отце Грея?

— Да. Но не только. Это длинная история, и она может подождать до утра. Я не хочу разбудить Гвин.

— Да, конечно, — понизив голос до шепота, сказала Оливия. — Так почему бы нам не продолжить разговор у меня? Если, конечно, вы не слишком устали и готовы поговорить.

— Я нисколько не устал, — поспешил заверить ее Торн и, забыв об осторожности, распахнул дверь в ее комнаты.

Они вошли, и Торн закрыл дверь. Он не хотел рисковать. Их не должны видеть вместе ни Гвин, ни кто-либо из слуг. Ему хотелось ее поцеловать, и делать это при посторонних он не станет.

— Я на минуту отлучусь, — сказала она и прошла в смежную спальню.

Торн слышал, как Оливия разговаривала с горничной. Судя по тому, что Оливия отпустила прислугу, присутствие посторонних ее тоже не устраивало.

Вернувшись из спальни, она встретила его разгоряченный взгляд и, словно оправдываясь, сказала:

— Я не хочу заставлять ее ждать. Из-за меня она и так не высыпается.

— Я совершенно с вами согласен, — поспешил заверить ее Торн.

— Полагаю, я должна благодарить вас за эти чудесные комнаты, — сказала Оливия, когда шаги горничной стихли на черной лестнице. Взгляд ее скользил по изумрудной обивке кушетки и кресел. Теперь, когда они с Торном остались наедине, она избегала смотреть ему в лицо.

— Будь на то моя воля, — ответил Торн, — я поселил бы вас в спальне, смежной с моей собственной.

— Отдавая должное вашему остроумию, я все же вынуждена сомневаться в вашей искренности. Я ни за что бы не согласилась с вашим выбором. И даже вы не способны на столь вызывающий поступок.

— Вы сомневаетесь в моих способностях?

Щеки ее порозовели.

— В любом случае комнаты чудные. Вы, возможно, не знаете, но зеленый — мой любимый цвет.

Торн едва не прикусил язык — его так и подмывало сказать, что только слепой не заметил бы этого.

— Не мудрено. Зеленый вам очень к лицу. В нем вы выглядите просто красавицей.

— Я никогда… — Оливия запнулась, сглотнула подступивший к горлу комок и сказала: — Мне просто нравится цвет. Мы, кажется, собирались поговорить о том, что случилось с отцом Грея и о ваших предположениях, которые, как я поняла, оказались не просто игрой воображения.

Вот черт! Похоже, она отпустила горничную только потому, что пожалела девушку, а вовсе не ради того, чтобы позволить ему уложить ее в постель.

— Я бы предпочел поговорить о том, что будет дальше, — сказал Торн.

— Я набросала кое-какие черновые заметки о своей методике, но мне еще надо над ними поработать. Что я и сделаю завтра. И мы должны написать Грею письмо с сообщением о моей находке.

— Я не об этом хотел поговорить. Я имел в виду нас с вами. О том, что будет между нами.

Ресницы ее вспорхнули.

— Я об этом как-то не думала, — сказала она, глядя ему в глаза.

— А следовало бы. Потому что это ночь может быть последней, которую мы проведем вместе. Вы сделали то, о чем вас просил Грей, и на этом ваша работа закончена. По крайней мере, до суда. И, судя по тому, что мы ни разу не встретились за девять лет, прошедших с моего отвергнутого вами предложения, вероятность того, что мы случайно увидимся вновь, очень мала. Вы хотите, чтобы все было именно так?

Оливия расправила плечи.

— Думается, это мне следовало вас об этом спросить.

— Могу сказать, что мысль о том, что я вас больше не увижу… — «жжет меня адским огнем», — хотел бы сказать Торн, но, не желая казаться слабым и жалким, закончил: — мне не слишком приятна.

— И мне, — чуть слышно прошептала она.

— Так ли? Когда мы впервые встретились после девятилетнего перерыва, вы были мне совсем не рады.

— Потому что вы вели себя по-свински, — запальчиво сказала она и, смягчившись, добавила: — Хотя, когда я вас узнала лучше, вы показались мне не таким уж противным.

— И для этого должно было пройти девять лет, — задумчиво сказал Торн.

— Девять лет назад вы мне понравились, — сказала Оливия и, подойдя к окну, устремила взгляд вдаль. — Наш первый поцелуй был…

— Особенным?

— Был моим первым в жизни поцелуем.

— Правда? — искренне удивился Торн. — Вы неплохо справились. Даже слишком неплохо для первого раза.

Оливия оглянулась и сердито на него посмотрела.

— Знаете ли, — сказала она, — желания бывают не только у мужчин. Что касается меня, наш первый поцелуй был волшебным.

— Но его волшебства не хватило, чтобы убедить вас выйти за меня замуж, — с печальной усмешкой заключил Торн. Оливия хотела было ему возразить, но он остановил ее жестом. — Я знаю, что сделал предложение не так, как вам бы того хотелось. Но вы сами сказали, когда мы были у Грея, что, скорее всего, не приняли бы его, даже если бы я сделал его более… куртуазно.

— Девять лет назад, возможно, я бы ответила вам отказом в любом случае. Но с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Вы стали более циничным, а я поняла, что есть определенные преимущества в том, чтобы рядом был мужчина… похожий на вас.

Торн подошел к ней и встал рядом.

— О каких именно преимуществах идет речь?

— Например, чувство локтя. Для меня возможность говорить с человеком, который ценит мои достижения в области химии, даже если он ничего в ней не понимает, создает дополнительный стимул к действию. — Оливия повернулась к нему лицом. — Мне приятно общаться с человеком, который разделяет мое увлечение театром.

— Вам доставляют удовольствие разговоры с мужчиной о химии и театре? — уточнил Торн, подойдя к ней вплотную. Он чувствовал ее возбуждающий запах, он видел ее потемневшие от желания глаза. — Мне же доставляет удовольствие близость к вам. — Торн погладил ее по щеке. — Прикосновения. — Он наклонил голову так, что губы их оказались в дюйме друг от друга. — Поцелуи. Ваш рот создан для поцелуев, — сказал он и прижался губами к ее губам.