Глава 11

Как могла она мыслить ясно, когда он ее целовал? Как в одном поцелуе он может сочетать ангельскую нежность и дьявольскую настойчивость? Оливия таяла как воск. Она мечтала, чтобы этот поцелуй не кончался. Рукава его шелкового халата касались ее предплечий так, словно тоже хотели ее приласкать, возбудить в ней желание.

Он отстранился и хрипло прошептал:

— Мне так вас не хватало.

— Меня или этого?

— А разве мне не может недоставать и того и другого? — сказал он и одним быстрым движением усадил Оливию на подоконник. В лихорадочной спешке он принялся расстегивать мелкие пуговицы на ее простом бумазейном платье, чтобы добраться до тела. Грудь ее вздымалась при каждом вздохе. Вечерняя щетина на его лице царапала нежную кожу, но отчего-то это возбуждало ее еще сильнее.

Вцепившись в его плечи, распаленная ласками, Оливия прошептала, с трудом шевеля непослушными губами:

— Торн, что мы делаем?

— Я не знаю, что делаете вы, а я наслаждаюсь вами, — ответил Торн и, проведя рукой по ее волосам, все еще стянутым в узел на затылке, принялся вытаскивать шпильки, роняя их где придется.

— Видит бог, у вас чудесные волосы. Они сияют, словно летний солнечный день или ячменное поле под осенним солнцем.

Да он поэт! Не хуже мистера Джанкера. Интересно, он сам об этом знает?

— Торн, будьте посерьезнее.

Он прожег ее взглядом.

— Я всегда серьезно отношусь к волосам.

Оливия покачала головой, вследствие чего волосы ее растрепались еще сильнее.

— Я хочу сказать… Вам не кажется, что мы поступаем неразумно?

— И все же я делаю то, что делаю, — сказал он и, приподняв ослабленный, лишенный шпилек узел ее волос, рассыпал золотистую копну по плечам. — Мы, беспечные гуляки, всегда делаем то, что хочется, — сказал он и, уткнувшись носом в ее декольте, принялся покрывать поцелуями грудь.

Оливия поцеловала его в висок, в макушку и, скорее для очистки совести, чем из желания его остановить, спросила:

— Мой дорогой распутник, вы не боитесь, что кто-то может нас застать?

— Не в этот час.

Мысль о том, что все в доме уже спят, придавала смелости ее воображению. Действительно, что мешает ей остаться с ним на ночь? Для кого ей беречь девственность? В конце концов, она решила, что будет химиком. И замуж не выйдет.

Прожить остаток жизни в одиночестве не самая лучшая перспектива, но Оливия отмахнулась от грустных мыслей и предалась деятельности, которая мыслей не предполагала вовсе.

Торн снял с нее фартук и бросил на кушетку, после чего, приподняв повыше юбки, расположился между ее обнаженными ногами. Оливию начала бить дрожь.

— Давайте переместимся туда, где теплее, — предложил Торн, решив, что она дрожит от холода. — Обхватите меня ногами.

Оливия сделала то, что он велел. Просто потому, что ей стало страшно любопытно, что он будет делать дальше.

Он поднял ее и понес в спальню, дверь в которую оказалась открыта из-за ее, Оливии, забывчивости. Или она специально оставила ее открытой?

Почему, когда он ласкает ее, она становится горячей и влажной там, внизу? Это нормально или с ней что-то не так?

Неважно. Важно лишь то, что он заводит ее до безумия. Опасного безумия.

Усадив ее на кровать, Торн взял в ладони ее лицо и сказал:

— Я вас хочу. И я верю, что вы хотите меня. Я прав?

— Да, — сказала Оливия, скидывая туфли. Она была готова приступить к делу прямо сейчас. — Но я не хочу стать всего лишь одной из многих ваших побед.

— Вы не могли бы стать «всего лишь одной из многих моих побед», даже если бы очень постарались.

Как ни странно, она ему поверила. На самом деле умом она понимала, что словам мужчины, особенно мужчины с его репутацией, верить нельзя. Он скажет все, что она хочет услышать, лишь бы добиться своего. Но чувства заглушали шепот разума.

Что это: интуиция или непростительная наивность?

Как бы там ни было, сердцем Оливия уже сделала выбор. Сегодняшнюю ночь она проведет с ним. В постели. Быть может, ей больше не представится шанс узнать, что это такое — быть с мужчиной. По крайней мере, с мужчиной, к которому у нее столь сильные чувства. До сих пор ни к одному из представителей сильного пола Оливию не влекло так, как к нему. Ни один не выдерживал сравнения с Торном.

Торн скинул свой шелковый халат, опустился перед Оливией на одно колено и принялся снимать с нее чулки.

— Надо полагать, вы согласны разделить со мной постель этой ночью, — с едва уловимым смешком сказал он, лаская нежную кожу ее бедер.

— Вы слишком самонадеянны. Я думала, вы просто хотите заменить мне горничную на один вечер, — насмешливо ответила Оливия.

— Боюсь, я не подхожу на роль горничной по половому признаку, — искоса взглянув на нее, сказал Торн.

— Позвольте мне убедиться, — сказала Оливия и, расстегнув его жилет и рубашку у ворота, через голову стащила их, обнажив грудь, достойную гения Микеланджело. С той лишь разницей, что грудь Давида напрочь лишена растительности и тело Торна было куда теплее и отзывчивее, чем холодный мрамор статуи.

Оливия принялась было расстегивать его брюки, но Торн ее остановил.

— Моя очередь, — низко, почти рыча, сказал он и, задрав юбки до самой талии, прижался губами к чувствительному бугорку у скрещенья ног.

Оливия не могла поверить в происходящее. Неужели он действительно лижет ее там?

Приподняв голову, он спросил:

— Хотите, чтобы я продолжил?

— Да! Да! — воскликнула Оливия и, положив руки ему на голову, подтолкнула его обратно. Торн с тихим смешком повиновался.

Оливия вдруг поймала себя на том, что движется в странном ритме и с губ ее срываются стоны. Она не узнавала себя и не понимала, что с ней происходит.

— Нет, еще не время, дорогая. Вначале я хочу увидеть тебя всю, — сказал он и, обтерев губы носовым платком, принялся ее раздевать. Совместными усилиями им вскоре удалось избавить Оливию от всех ее одежд. Из покровов при ней остались лишь роскошные золотистые волосы.

— Ты — богиня, моя сладкая, — сказал он, проведя ладонью по ее груди, животу, лону. — Взгляни в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела то, что вижу я.

— Зеркало? — Она оглянулась и увидела, что они оба отражаются в висящем напротив зеркале. Со странной отстраненностью она подумала о том, что, наверное, зеркало здесь появилось не просто так. Скольких женщин Торн приводил сюда, в эту комнату с зеркалом?

И в то же время, глядя в его полные желания глаза, глядя на его ласкающие ее руки, она млела от желания.

— Когда наступит мой черед? — спросила она. — Я тоже хочу видеть вас обнаженным.

Торн не заставил себя ждать.

При всех своих скульптурных формах, он все же мало походил на статую. Он был гораздо больше как мужчина, чем Давид Микеланджело.

Оливия сглотнула комок в горле и потянулась рукой к тому месту, что так ее потрясло.

— Не сейчас, моя сладкая, или я не смогу сделать все как надо.

— А разве это можно делать правильно и неправильно?

— Да. Вроде того. Я покажу вам, как надо. Только не будем с этим тянуть. Долго я не выстою.

Устроившись у нее между ногами, Торн, нависнув над Оливией, спросил:

— Вы уверены, что хотите этого?

— Откуда мне знать, если это у меня в первый раз?

— Еще не поздно. Велите мне остановиться, и я остановлюсь. Если вы этого хотите.

— Не останавливайтесь, — прошептала Оливия. Для нее точка невозврата была уже позади.

— Слава богу, — прохрипел Торн.

Вначале ей было больно. Больно и страшно. Ей казалось, что он просто не может в ней поместиться.

Кажется, Торна посетили те же мысли.

— Ты такая тугая, моя сладкая. Там так влажно и тепло.

— Вы уверены, что все идет правильно?

— О да, можете мне поверить, — выдавил он. — Для меня правильнее не бывает. Но я не думаю, что первый раз… так же прекрасен для девственницы. Я постараюсь сделать все как можно лучше.

Схватив подушку, он подсунул ее под спину Оливии, и изменение позы действительно принесло облегчение.

— Лучше? — хрипло спросил он.

Оливия кивнула. Говорить она не могла. Кажется, чем глубже он продвигался в ней, тем больше становился. Но затем он прикоснулся рукой к бугорку, сосредоточию самых острых и приятных ощущений, и тогда словно прорвалась дамба, и поток наслаждения захлестнул ее.

Никогда прежде она ничего подобного не испытывала, и все, что ей оставалось, это крепче держаться за него в надежде, что он возьмет ее туда, куда одной ей не долететь.

Она чувствовала, как напрягаются его мышцы, видела, как кровь приливает к его лицу. Он впивался в нее горящим взглядом, прожигая ее насквозь, и вот она уже все чаще и выше поднималась навстречу его толчкам. Она чувствовала, что новый поток наслаждения вот-вот прорвет невидимую дамбу.

Их крики слились в один, а потом, когда Торн, все еще в ней, прижался губами к ее виску, и сердце его уже билось ровно, она почувствовала, как по всему ее телу растекается приятная истома. Оливия была довольна собой, довольна жизнью, довольна всем. Она нашла свое место в жизни, и это место было здесь — рядом с ним. Он мог этого пока не осознавать, но она знала точно.

Пока довольно с нее и этого. Пока.

Торн лежал рядом с ней. Сердце его билось ровно. Все тело пребывало в приятном расслаблении. Но желание обладать Оливией не отступило.

Как такое возможно? Девять лет назад его бы охватила паника при мысли о неизбежности брака. Да что там, девять лет назад он не на шутку испугался, когда их застали целующимися. Но сейчас, странное дело, он не испытывал ничего похожего на страх. Он был вполне доволен жизнью.

Если он сейчас займется с ней любовью, то сможет делать это без лишней спешки, более заботливо. Но что за странные мысли? Выходит, он испытывает потребность в ней. Но на самом деле ему никто не нужен!

Торн окинул взглядом Оливию, уютно прижимавшуюся к нему всем телом, и сразу почувствовал возбуждение. Господи, он и вправду попал в беду. Заботясь о здравии своего рассудка, он поспешил ее укрыть.

Оливия сладко вздохнула и положила голову ему на плечо.

— Я не этого ожидала, — сказала она.

Ему не надо было говорить, что она имеет в виду.

— Было хуже или лучше?

— Определенно лучше.

Она перебирала волоски на его груди, а он все отчетливее ощущал шевеление в определенном органе. Он попытался усилием воли усмирить свою похоть, хотя прежде в обществе Оливии его усилия всегда были тщетны.

— И что вы ожидали? — спросил он лишь для того, чтобы отвлечься.

— Ну, знаете, то, что обычно рассказывают юным леди, — рассеянно глядя куда-то вдаль, сказала Оливия. — Что, когда вы выйдите замуж, у вас будет болезненная связь с мужем, но это ничего, потому что он отдарится драгоценностями и мехами и прочими приятными вещами.

Эти слова возымели для него непредсказуемый эффект: напрочь отбили всякое желание заниматься любовью.

— Другими словами, — сказал он, — юным леди говорят, что после замужества они станут шлюхами.

— А я о чем?! — воскликнула Оливия, уже глядя ему в глаза. — Как вы думаете, почему я не хотела выходить замуж? Какая разница, быть женой или любовницей? По сути, это одно и то же.

— Не одно и то же хотя бы потому, что рожденные в браке дети не бастарды, — сказал он, перебирая прядки ее волнистых волос. — Но если «болезненная связь» — все, чего вы ожидали, тогда почему позволили мне… Я хочу сказать…

— Потому что я сомневалась в достоверности этих сведений. А когда я в чем-то сомневаюсь, то стараюсь проверить это на собственном опыте.

— То есть для вас это был эксперимент.

— Именно! — просияв, сообщила ему Оливия.

Так вот она какая — ее сияющая улыбка, адресованная именно ему. Теперь Торн понимал, что чувствовал Джанкер и почему так старался вызвать у нее эту улыбку.

— Лично мне такого рода эксперименты нравятся гораздо больше тех, что вы проводите в своей лаборатории.

— Пожалуй, в некоторых аспектах они действительно куда приятнее, — игриво согласилась Оливия и уже совсем иным, серьезным, тоном спросила: — Как вы думаете, Грей очень огорчится, узнав правду о гибели своего отца?

— Думаю, не очень. Он и так предполагал, что отца отравили. К тому же он его не знал, а, судя по тому, как о нем отзывались те, кто его знал, покойный герцог был не самым приятным человеком.

— Печальная история. Простите мне мое любопытство, но, если Грей никогда не был близок с отцом, почему он вообще озаботился причиной его смерти?

Торн раздумывал, что можно рассказать ей об отце Грея, а что нельзя, и решил, что она и так уже достаточно посвящена в их семейные дела, а поскольку ей еще предстоит свидетельствовать на суде, впоследствии она и все остальное узнает. Нет причин что-то от нее скрывать. К тому же Оливия — женщина умная, и она, возможно, взглянув на эту историю под новым углом, заметит то, чего они не замечали раньше.

— Грей опасается, что тот, кто отравил его отца, мог также убить и нашего с Гвин отца, нашего отчима и дядю Шеридана.

— Но… — заикаясь от волнения, проговорила Оливия, — я думала, что ваш отец погиб в дорожной аварии.

— Так и есть. Но вчера я встречался с местным констеблем, и, согласно полученным от него сведениям, авария могла случиться из-за того, что кто-то ослабил крепление кучерского сиденья на карете, поскольку найдено оно было не рядом с самой каретой.

— Какой ужас!

— Все это пока одни только предположения. Будет непросто доказать, что имело место преступление. Но я все равно хочу всерьез заняться расследованием.

— А как же погибли остальные? Они были отравлены, как отец Грея?

— Боюсь, что нет. На самом деле доказать то, что отец Грея умер не своей смертью, проще всего. Поэтому мы с него и начали. Но все эти смерти объединяет одно — на первый взгляд они кажутся смертями от несчастного случая или болезни. Как ты понимаешь, при сложившейся тенденции никто из нас не может чувствовать себя в безопасности.

Оливия крепко обняла его, словно надеялась таким образом защитить.

— Мне так жаль вашу бедную матушку. Стать трижды вдовой — такого никому не пожелаешь.

— Да, и чтобы лишний раз не тревожить болезненные воспоминания, мы решили оградить ее от всего, связанного с расследованием. Она все узнает, лишь когда наступит полная ясность.

— И это правильно. Пережить потерю близкого человека не просто, но ей пришлось пережить трагедию трижды! Как она только справилась с этим?

— У нее есть мы, ее дети, и мы всегда будем ее поддержкой и опорой, — с улыбкой сказал Торн.

— Но дети и муж — не одно и то же. Я не представляю, что бы чувствовала, если бы судьба лишила меня любимого человека. Уж лучше тогда совсем не выходить замуж.

Торн был согласен с Оливией. Он бы наверняка воздержался от последующих браков, но мать его, очевидно, придерживалась иного мнения.

— Если честно, наша мать по-настоящему любила — в том смысле, который вкладывают в это слово романтики, — только одного своего мужа.

— Вы имеете в виду вашего отца. Того, у которого, по словам маман, была любовница.

— Да, его. Но словам вашей мачехи я не очень доверяю.

— Но, судя по всему, раньше вы ей верили. Поэтому вы не верите в возможность брака по любви?

Проклятье! Разговор пошел явно не туда. Торн понимал, что должен сделать Оливии предложение после того, что произошло между ними, но он не был к этому готов.

«Ты боишься, что она снова тебе откажет», — подумал он и тут же с негодованием отмел эту мысль. Ничего он не боится.

Не боится и при этом продолжает убеждать себя в том, что она заслуживает лучшего мужа, чем он.

— Я права? Поэтому вы утратили веру в семейное счастье?

— Отчасти поэтому, — со вздохом признался Торн. — И отчасти потому, что я своими глазами видел, каким несчастливым может быть брак. — Торн ловко перевел стрелки. — Как, впрочем, и вы. Вы сами говорили, что ваша мачеха с тем же успехом могла бы быть вдовой — так мало участия в ее жизни принимает ваш отец.

— Да, но я не считаю, что их брак несчастливый. Они не ссорятся. Просто каждый из них занят своими делами, и общих занятий у них нет. Мой отец… Он просто не семейный человек по природе. Я думаю, у него есть любовница. Возможно, не первая и не вторая по счету. Но точно я не знаю. Он не настолько глуп, чтобы афишировать свои внебрачные связи. — Говоря об этом, Оливия смотрела вдаль, но сейчас она приподнялась на локте и взглянула Торну в лицо. — Так чей же несчастливый брак вы наблюдали так близко? Брак вашей матери с отчимом?

— Нет. Мои родители, как и ваши, не чувствовали себя несчастными. Но и любви между ними не было. Основой их брака служили соображения сугубо практические, и обоих это устраивало. Скажу больше: они явно нравились друг другу, но того самозабвенного обожания, о котором пишут поэты, в их отношениях не было, — ответил Торн. Он помолчал, перебирая ее золотистые локоны. — Смею предположить, что их брак вполне можно назвать счастливым как раз потому, что пресловутая «любовь» там не присутствовала.

— Возвращаясь к теме несчастливого брака, — не унималась Оливия, — я делаю вывод, что вы не могли наблюдать его «от первого лица», потому что, во-первых, не были женаты, а во-вторых, брак между вашей матерью и отчимом, который заменил вам отца, не был несчастливым. Получается, что вы просто ищите оправдание своему легкомысленному желанию не обременять себя лишними обязательствами.

«Сделай ей предложение, осел! Она открытым текстом говорит тебе, что этого хочет!»

Но Торн не внял голосу совести.

— Поверьте мне, из постелей замужних светских леди я имел возможность увидеть достаточно много несчастливых браков. Они думали, что я помогу им хотя бы на время забыть об их несчастье. Но они заблуждались.

— И много их было у вас? Замужних женщин? — с болезненным укором спросила Оливия.

Зачем он несет эту чушь? Торну определенно не хотелось говорить о женщинах, побывавших в его постели. Особенно с Оливией.

— Вполне достаточно для того, чтобы утвердиться в скептическом отношении к браку с дамой из высшего общества. Юные особы, пытавшиеся мне понравиться, делали это лишь потому, что я герцог, притом богатый герцог. Я как таковой их не интересовал. Ни их, ни упомянутых ранее замужних леди. Я был всего лишь средством для достижения цели.

— Как вы можете так уверенно об этом говорить? — искоса глядя на него, сказала Оливия. — Я не имею в виду замужних дам.

— Я просто знаю, что так оно и есть, — сказал Торн и, повернувшись на бок, улыбнулся Оливии. — Нам обязательно говорить об этом сейчас? — Он провел рукой по ее груди и поцеловал в губы. — Я могу предложить множество иных, куда более приятных занятий.

«Негодяй! Подлец! Мерзавец!»

Да, он такой! И останется таковым еще какое-то время. А сделать ей предложение он еще успеет.