Глава 7

Оливия вручила сонному лакею плащ. Прижимая к груди стопку тетрадей, которые собиралась просмотреть перед сном, она начала подниматься по лестнице. Пока все шло хорошо, но самый ответственный этап будет завтра. Оливия все подготовила для эксперимента и едва не поддалась искушению приступить к следующей стадии немедленно, но побоялась, что усталость сыграет с ней злую шутку. Надо набраться сил, а для этого необходимо выспаться. Но как уснуть в таком волнении?

И в любом случае перед выполнением тестов следовало освежить в памяти методику. Оливия так глубоко ушла в свои мысли, что едва не прошла мимо Торна, не заметив его. А когда заметила, вздрогнула от неожиданности.

— Что вы тут делаете в такое позднее время? Почему не спите? — недовольно спросила она.

— Я хотел с вами поговорить. И поскольку вы отказались впустить меня в лабораторию… — Торн не стал заканчивать предложение и лишь пожал плечами.

Оливия нехотя улыбнулась.

— Все уже легли? — спросила она.

— Все, кроме нас.

— Тогда придется с вами поделиться. Я должна кому-то рассказать, как все прошло, потому что иначе не усну.

— Ради бога, я весь к вашим услугам. Только учтите, что ни бельмеса не понимаю в вашей химии. Впрочем, вы об этом и так знаете.

— Верно, — со смехом согласилась она. — А я совсем не разбираюсь в том, как быть герцогом. Так что мы здесь на равных.

— Предлагаю пройти в синюю гостиную. Нас там никто не побеспокоит, а я обещаю вести себя пристойно.

Оливия не вполне была уверена в том, рада ли она была услышать от него такое обещание. Впрочем, говорить ему об этом она бы точно не стала. Еще тогда, в Лондоне, в саду, он ясно дал понять, что жениться не намерен, а портить ее репутацию ради сомнительного удовольствия она ему не позволит.

Хотя зря она назвала это удовольствие сомнительным. И была бы отнюдь не прочь получить его хоть немного в качестве вознаграждения за усердные труды в течение всего дня.

Торн открыл перед ней дверь и, пропустив Оливию вперед, вошел следом, оставив дверь открытой, как того требуют нормы приличия.

— Я даже не знала, что здесь есть гостиная! И какая красивая.

Внимание сразу привлекал камин в бело-синих изразцах — главное украшение комнаты. Пол возле очага был выложен керамической плиткой в той же цветовой гамме, и все прочее убранство комнаты было, как будто, призвано подчеркнуть красоту этого главного элемента: и обтянутый синим сукном диван, и элегантный в своей простоте письменный стол, и белые с синим портьеры.

Торн зажег свечи и уселся на диван, жестом предложив Оливии к нему присоединиться, но она была слишком возбуждена, и потому, положив свои тетради на стол возле подноса с графином, наполненным чем-то янтарно-золотистым — должно быть, бренди, — и двумя стаканами, принялась ходить по комнате, любуясь камином.

— Откуда у вас столько сил в такой поздний час? Только не говорите, что вы уже что-то нашли в том, что я вам принес днем.

— Нет, пока нет. Но важно то, что я не обнаружила мышьяк там, где он мог бы быть. Что сильно затруднило бы дальнейшие исследования.

Торн наморщил лоб.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Вы ведь знаете, что тело отца Грея было забальзамировано, верно? Ну так вот, мне удалось экстрагировать бальзамическую субстанцию из сердца, и в ней мышьяка нет.

— Выходит, он не был отравлен?

— Я пока не могу дать ответ на этот вопрос, — сказала Оливия и остановилась напротив Торна. — Видите ли, многие составы для бальзамирования содержат мышьяк, но, к счастью для нас, для бальзамирования отца Грея мышьяк не использовали.

Торн по-прежнему смотрел на нее с недоумением, и Оливии пришлось начать сначала.

— Мышьяковистая кислота, — сказала Оливия и замолчала, попытавшись поставить себя на место дилетанта, — это такая производная от мышьяка. Если присутствует в бальзамической жидкости, то в каждом тесте будет заявлять о себе, и тогда невозможно будет заключить, попал ли мышьяк в организм покойного до смерти или после. Но в нашем случае, если мышьяк в органах все-таки найдется, то попасть туда он мог только при жизни отца Грея.

— А, понимаю, — сказал Торн. — Вы уже думаете о том, как будете доказывать достоверность ваших экспериментов.

— Да, я уже думаю, как буду доказывать отравление в суде, — согласилась Оливия и снова принялась расхаживать по комнате. — Судя по описаниям, что дала мать Грея, родственники покойного и все его старые слуги, произошло острое отравление мышьяком. Таким образом, триоксид мышьяка не успел повлиять на ногти и волосы. С того момента, как отец Грея почувствовал недомогание, до его смерти прошло меньше суток. Если его отравили мышьяком, то следы мышьяка могут остаться в желудке покойного. И совершенно точно в кишечнике.

— Теперь я знаю об анатомии отца Грея куда больше, чем мне бы хотелось, — сухо заметил Торн.

— А я знаю недостаточно. — Оливия села на диван и в недоумении покачала головой. — Не могу поверить, что вас все это совсем не возбуждает.

— А я не могу поверить в то, что вас возбуждает именно это, — сказал Торн и, устроившись на диване поудобнее, закинул ногу за ногу.

— Потому что вы не химик.

— Слава богу, — сказал Торн, впившись в нее взглядом. — Из меня бы получился никчемный химик.

— Но из вас получился отличный герцог, как мне кажется.

— Не знаю, — вздохнув, сказал Торн.

— Простите, — сказала Оливия, — я вас заговорила. Вы, кажется, хотели меня о чем-то спросить.

— Да, хотел, — недовольно поджав губы, сказал Торн. — Я хотел спросить вас о нашей первой встрече.

Оливия подавила желание зевнуть. Эта встреча была в таком далеком прошлом. Стоило ли урезать время на сон ради бессмысленного разговора? Хотя она сама всячески избегала встречи с ним сегодня. Ладно, она ответит на все его вопросы, и тема будет закрыта раз и навсегда.

— На самом деле я и сама хотела бы кое о чем вас спросить относительно той встречи, но вначале я отвечу на ваши вопросы.

Торн встал, подошел к письменному столу, взял с подноса наполовину пустой бокал, из которого, надо полагать, он уже пил до этого, и сделал большой глоток. Второй, пустой, он поднял с подноса и, показав ей, спросил:

— Хотите бренди?

— Вы же знаете, что дамам не полагается пить бренди.

— Дамам не полагается, а химики могут пить все, что хотят.

— Вы хотите меня напоить, чтобы потом делать со мной все, что вам заблагорассудится. Это так, ваша светлость? — уточнила Оливия, приподняв бровь.

— Разве я способен на такое? — с ленивой улыбкой спросил Торн.

— Вы сами знаете ответ, — сказала Оливия. В глубине души она бы с радостью переложила ответственность за все, что может случиться, на Торна.

— И все же, я думаю, мне стоит попробовать, — сказала Оливия, не веря собственным ушам. Что она делает?! Однако ничего страшного не случится, если она пригубит напиток, который так нравится джентльменам. Остаться с ним наедине в доме, когда все остальные спят, — достаточно смелый поступок для молодой незамужней леди, и собственная дерзость слегка вскружила ей голову, побуждая к еще более решительным поступкам.

Торн поставил на поднос пустой бокал и, подойдя к ней, предложил, протянув ей свой:

— Попробуйте из моего.

Первый глоток обжег Оливии горло, и она закашлялась, но она пригубила еще, и на этот раз почувствовала приятное обволакивающее тепло — особенно приятное, поскольку в комнате было довольно прохладно.

— Ммм… крепкий напиток, — сказала она. Оливия чувствовала себя шаловливым ребенком, которому удалось провести родителей. Ужасно приятное чувство! — Слишком крепко для меня, — сказала она, возвращая Торну бокал.

Торн тут же сделал большой глоток.

— Это поначалу. Потом привыкаешь.

— Вы тянете время, — тихо сказала она.

— Ваша правда, — невесело рассмеявшись, признался он. — В тот вечер на балу девять лет назад вы специально подстроили, чтобы нас застали целующимися?

Оливия нахмурилась.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Грей в тот вечер меня предупредил, чтобы я остерегался мамаш, стремящихся не мытьем так катаньем выдать замуж своих дочерей, и их дочерей, готовых сделать все, что им прикажут их мамаши. Сама жизнь убедила меня в правоте Грея, — сказал он, не глядя на Оливию, и, заставив себя поднять на нее взгляд, добавил: — Но относительно вас и ваших мотивов меня не покидают сомнения.

Сердце ее болезненно сжалось, и эта боль была почти столь же сокрушительной, что и в то утро, когда она услышала его предложение.

— Так вы думали, что я, — Оливия задыхалась, — что я все спланировала? Придумала, как заставить вас на мне жениться?

— Тогда я так и подумал. Вы же привели меня в библиотеку, где мы остались наедине. И это вы велели мне снять фрак и жилет.

Оливию охватила внезапная ярость.

— Это вы меня поцеловали!

— Верно, и поэтому в том числе я пересмотрел свои предположения.

Оливия вскочила с дивана.

— Если бы вы соблаговолили задержаться, я бы объяснила вам, что быть застигнутой в вашей компании никогда не входило в мои намерения!

— Тогда я бы, скорее всего, все равно вам не поверил.

— Но мой отказ выйти за вас на следующий день уж точно должен был убедить вас в том, что в моих мыслях не было вас обманывать!

— Ваш отказ убедил меня в том, что вы передумали после поцелуя. Может, я был слишком навязчив, а может…

— К вашим поцелуям у меня претензий не было, — процедила Оливия, — чего не скажешь о вашем предложении.

— Правильно. — Он внимательно посмотрел на ее лицо. — Потому что я не пытался притворяться, что делаю его по своему желанию. Вы мне это уже говорили на днях.

— Так и есть. Видели бы вы себя со стороны! Сразу было понятно, что вам меньше всего хочется находиться в доме моего отца, а просить моей руки — тем более. Я до сих пор не могу понять, зачем вы вообще тогда к нам пришли. — Оливия смотрела ему прямо в глаза, и взгляд ее был тяжел. — Вы — герцог. Вы с легкостью выпутались бы из такого рода затруднения, и никто бы вам слова не посмел сказать.

— Позвольте вам напомнить, что если бы я воспользовался своим положением, то на вашей репутации можно было бы поставить крест. А после того, как я сделал вам предложение, а вы мне отказали, худшее, в чем вас можно было бы упрекнуть, так это во вздорном характере или излишней разборчивости. А после того как ваша мачеха потрудилась над моей репутацией, вы даже прибавили себе очки: девица самых честных правил не может снизойти до безответственного шалопая, даже если он герцог.

— Моя мачеха лишь повторяла то, что говорили все прочие, — отразила атаку Оливия.

— Вообще-то нет. До встречи с вами и вашей мачехой обо мне нечего было сказать, кроме того, что в своих привычках я скорее немец, чем англичанин. Но миссис Норли сообразила, как оградить вас от упреков в том, что вы отказали вполне достойному джентльмену, к тому же пэру королевства, рангом чуть ниже самого короля. И тогда я, — тон его изменился, пропитался горьким сарказмом, — превратился в распутника и развратника, а вы сделались почти святой. Блестящий ход с ее стороны. — Торн глотнул бренди. — И, надо сказать, от ее стараний и я кое-что приобрел, поскольку общество любит «плохих парней». Если бы не они, о ком бы тогда сплетничали все вокруг? Как бы там ни было, миссис Норли было важно, чтобы сплетники не трепали ваше имя, и ей все отлично удалось.

Оливия выглядела ошеломленной.

— Погодите, — тряхнув головой, сказала она. — Я читала о ваших похождениях с певичками, веселыми вдовами и прочими дамами полусвета. Да вы сами недавно сказали, что имели любовницу. И вы лично предлагали мне заняться тем, чем незамужние женщины заниматься не должны, и не питать иллюзий насчет серьезности ваших намерений. Так что не надо говорить, что своей репутацией вы обязаны исключительно козням моей мачехи.

— Я этого и не говорил. Но, когда она придумала для меня роль, мне, чтобы выжить и не стать посмешищем, не осталось ничего, кроме как соответствовать своему образу. И тем самым выйти за пределы написанного для меня сценария, внеся в него кое-какие пикантные поправки. Хотя, — каким-то бесцветным голосом добавил он, — я бы предпочел остаться собой.

Как странно все это звучало в его словах. Впрочем, он ведь любил театр, и она тоже. И она с легкостью могла представить, как нелегко ему, бедняге, пришлось.

«Я еще вздумала его жалеть!» — возмущенно заговорил в ней голос разума. Может, он вправду думает, что репутация распутника ему мешает жить, но вести такую жизнь ему очень даже нравится. Чтобы столкнуть его на кривую дорожку, маман не пришлось прилагать особых усилий.

— Я не знала, что сплетни маман оказали на вас такое влияние. Я со своей стороны ничего, кроме возмущения моим отказом со стороны леди Норли и вашей уязвленной гордости, не замечала. Кстати, по поводу вашей уязвленной гордости. Я и тогда не понимала, что вас так задело в моем отказе, и сейчас не понимаю. Я всего лишь сделала то, чего хотели мы оба.

— Я не хотел получать отказ. Я не хотел, чтобы меня силком тащили к алтарю. Я хотел, чтобы мы с вашей мачехой спокойно и мирно уладили дело, чтобы ничья репутация не пострадала. К несчастью, наши позиции не совпали. И она заставила меня сделать вам предложение.

— Но как? Вы так мне и не рассказали.

— Вы действительно не знали, что ваша мачеха меня шантажировала, грозя предать огласке тайну, касающуюся моей семьи? — прищурившись, спросил Торн.

Шантаж?! По спине Оливии пробежал холодок.

— Конечно, не знала. Как я могла о таком даже подумать? К тому же что моя мачеха могла знать о вас такого, что необходимо скрывать?

— Не обо мне. О моей матери.

Оливия чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног.

— О вашей матери? — слабым голосом переспросила она. — О той милой леди, с которой я познакомилась на балу у вашей сестры?

— Да. Та милая леди дебютировала в свете в том же году, что и ваша мачеха, если вы помните. И по словам вашей «маман», они тогда были близкими подругами. Поэтому она и знала, чем меня шантажировать.

Ноги отказались ее держать, и Оливия опустилась на диван.

— Я была уверена, что что-то очень нечисто с вашим предложением. Я слышала, как вы перед уходом упомянули о сделке, но…

— Так вы подслушивали под дверью, да?

— Я не нарочно. Мне просто надо было сесть, а стул стоял у двери. — Оливия расправила плечи. — Мне тоже пришлось нелегко тогда, и, чтобы не упасть на пол, я села на ближайший стул.

— Прямо как сейчас, — смягчившись, тихо сказал он и, присев рядом, протянул свой бокал: — Вот, глотните еще.

— Нет, — решительно сказала Оливия и отвела его руку. — Расскажите мне про шантаж.

— Ну, если вы не хотите, — сказал Торн и сам сделал очередной глоток. Глаза его в неровном свете свечей казались темными. — Если я вам расскажу, вы должны поклясться никому об этом не говорить. Я даже брату с сестрой ничего не рассказывал. Мать ужасно расстроится, если до нее дойдут слухи, а я этого не хочу.

— И я тоже, — сказала она и, сама того не заметив, накрыла его руку ладонью. — Поверьте мне.

— Я вам верю, — сказал он и, когда Оливия попыталась убрать руку, схватил ее. — Может, вы об этом не знаете, но мой отец погиб в аварии по дороге в Лондон из нашего фамильного поместья Роузторн. Вот и все, что было нам известно об обстоятельствах его смерти до того момента, как ваша мачеха сообщила, что знает: мой отец ехал в Лондон к любовнице. Она не сказала, откуда ей это известно, но пригрозила, что расскажет об этом всем, если я не сделаю вам предложение.

— Нет… Не может быть… Вы, верно, неправильно ее поняли… Маман не могла…

— Спросите ее сами.

— Я спрашивала! Я спросила, что вы имели в виду, когда говорили, что она вам угрожала. И она сказала, что угрожала разрушить вашу репутацию в обществе, — поникшим голосом сказала Оливия и, подняв на него глаза, добавила: — Хотя я и не могла взять в толк…

— Как ей это удастся, когда я — герцог и мой единоутробный брат тоже герцог, — закончил за нее Торн. — Ей бы это никак не удалось. Но если бы она стала распускать слухи о моем покойном отце и его семейной жизни, это сильно задело бы мать и не только ее. Мой отчим был послом, и его репутация всегда была безукоризненной. Он имел привычку поучать меня, как должен вести себя герцог. А Гвин… — Торн сильно сжал кисть Оливии, так что ей даже стало больно. — Мать всегда нам внушала, что наш отец — любовь всей ее жизни. Гвин в это верила. Я в это верил. И потому, если у отца действительно была содержанка, то весь их счастливый брак — обман. Я не мог позволить вашей мачехе исполнить угрозу. Не мог — из-за Гвин.

— Конечно, я понимаю, — сказала Оливия. — Но, позвольте, вы были готовы жениться на женщине, которую знали не дольше часа, чтобы задушить на корню сплетню?

Торн поставил бокал на резной табурет и взял обе ее руки в свои.

— Вы мне нравились. Очень даже нравились до того, как ваша мачеха застала нас наедине. Я подумал, что брак с вами не стал бы для меня невыносимой обузой хотя бы потому, что мы определенно испытывали друг к другу взаимное влечение. В этом, по крайней мере, мы были честны.

— И я вам отказала, — сказала Оливия с придыханием. В это время Торн выводил круги на ее ладони кончиком пальца. — Должно быть, вы решили, что мы все не в себе.

Торн вымученно улыбнулся и вытянул руку вдоль спинки дивана.

— Ваша мачеха сказала, что вам не хватало с моей стороны знаков внимания, и она, наверное, была права.

Она чувствовала тепло, исходящее от его ладони, почти коснувшейся ее затылка.

— Я не хотела, чтобы за мной ухаживали. Я хотела быть химиком, — сказала она, стараясь не обращать внимания на дискомфорт, что доставляла ей близость его ладони. — Кстати, если бы меня «погубили», отказавшись делать предложение, я бы, скорее всего, только порадовалась. Тогда бы я смогла всю оставшуюся жизнь заниматься одной только химией.

Торн искоса на нее посмотрел.

— И вас бы нисколько не оскорбил мой отказ спасти вашу репутацию?

— Может, я бы на вас и обиделась, но долго дуться бы не стала. Не больше пары дней, — сказала Оливия, которая, несмотря на все усилия, очень живо реагировала на его попытки к сближению — в буквальном смысле. — Я бы забыла об обиде в тот же день, как мою первую статью приняли бы к публикации.

— Правда? — чуть хрипловато спросил он и прикоснулся подушечкой пальца к ее затылку. — Химия и ухаживания не являются взаимоисключающими явлениями. Взять, к примеру, миссис Фулхейм. Если только «миссис» не псевдоним, она сумела совместить супружество и химию.

Оливия боролось с волнующей дрожью, что будили в ней и его действия, и слова.

— Ее муж — врач. Они принадлежат одной и той же общественной страте. — «И ее муж не проводит ночи с любовницами или за карточным столом», — добавила Оливия про себя. Между тем Торн взял ее осторожно за подбородок и развернул лицом к себе. — Едва ли их положение сравнимо с нашим, — дрожащим голосом сказала она.

— И тем не менее вы еще не дали мне пощечину. И не ушли. И не позвали на помощь мою невестку.

Он прав, черт побери.

— Вы обещали мне вести себя пристойно.

— Я постоянно нарушаю свои обещания, — сказал он с мрачной усмешкой. — И я распутник, помните?

— Да, но я — не распутница, — гордо заявила Оливия. Впрочем, теперь она ни в чем не была уверена. В том числе и в том, что он — распутник. После того, как она узнала о шантаже со стороны своей мачехи, она больше не знала, что о нем думать. — Так вам нужна распутница? Шлюха?

— Пожалуй, нет, — сказал он и, криво усмехнувшись, добавил: — Как обычно, я хочу недоступного.

— Вы в этом не одиноки. Разве что то, чего хочу я, не сулит мне ничего хорошего, — задыхаясь от возбуждения, сказала Оливия.

— Так ли? — спросил он, прожигая ее взглядом синих глаз. Синих, словно горящий хлорид меди. — Тогда мы окажемся в равном положении, если продолжим с того места, на чем закончили вчера.

Наконец он поцеловал ее тем неспешным чувственным поцелуем, что заставляет женщину ощутить себя желанной. И даже если Оливия подозревала, что это не более чем иллюзия, созданная мужчиной для того, чтобы получить от женщины желаемое, она не могла не надеяться на то, что ошибается в своих подозрениях.

Продолжая ее целовать, Торн положил ее руку на солидную выпуклость в районе застежки брюк, в то время как его рука заскользила вверх по ее ноге.

— Дверь все еще открыта, — шепнула она, с трудом оторвавшись от его губ.

— Какая вы наблюдательная, — со смешком заметил он. — Но нам нечего бояться. Я отпустил своего камердинера; ваша горничная, должно быть, уснула, не дождавшись вас; Грей и Беатрис спят у себя этажом выше. Так что вам не о чем волноваться.

— И все же с закрытой дверью мне было бы спокойнее, — сказала Оливия. — Я пойду ее закрою.

Оливия вскочила с дивана, подбежала к двери, выглянула осторожно в коридор и, к своему облегчению, никого там не обнаружив, закрыла дверь. Обернувшись, она, к своему немалому удивлению, обнаружила, что Торн стоит прямо перед ней.

— Итак, на чем мы остановились? — хрипло спросил он.

Прижав Оливию всем телом спиной к двери, он принялся целовать ее неожиданно страстно. Она таяла, как воск от жара пламени, и ноги едва ее держали. Оливия, почувствовав, как ей в живот упирается что-то твердое, вспомнила о его молчаливой просьбе и просунула между их телами ладонь.

— О да, моя сладкая. Погладь меня там.

Она вняла его мольбе, и он стал целовать ее с утроенной страстью. Ей бы насторожиться, но она и думать забыла об осторожности. Она тоже хотела его. И тут он задрал ей юбку и коснулся ее в том месте, где на ней совсем ничего не было. Оливия вскрикнула, но не от возмущения, а от предвкушения того, что он станет делать дальше. И ожидания ее не обманули. Оливия уже ни о чем не думала — она была вся во власти чувственного наслаждения.

Сама того не замечая, она вжималась в его ладонь, требуя еще и еще. Нетерпение нарастало, тело требовало разрядки, но в чем состоит эта разрядка, Оливия не догадывалась.

Зато догадывался он. Нет, не догадывался, а точно знал.

То, что он заставил ее испытать, было ни с чем не сравнимо. Восхитительно. Безумно приятно.

— Держитесь, — пробормотал он, продолжая ласкать ее одной рукой, а другой расстегивая брюки. Затем взял ее руку — ту самую, что гладила его там, где он просил, — и сунул себе в штаны.

— Возьмите его в руку, умоляю, — сдавленно пробормотал он.

Она так и поступила.

Он застонал, и Оливия поспешила разжать руку.

— Простите, — прошептала она, думая, что причинила ему боль.

Торопливо вернув ее руку на место, Торн, задыхаясь и с запинкой на каждом слове, произнес:

— Вы не делаете мне больно, клянусь. Только слишком сильно не тяните. Да! Так! В точности так.

Он прижался губами к ее уху.

— Мне так хорошо. Так невероятно хорошо. Вы не представляете.

— Представляю, — беззвучно вскрикнув, сказала она. Его палец совсем осмелел, отыскал маленький твердый бугорок и настойчиво ласкал его, чем доводил ее чуть ли не до безумия.

— Вам нравится, да? — спросил он, часто дыша. С каждым мгновением он дышал все чаще и чаще.

— А вы не видите? — с трудом выдавила она. Оливии казалось, что она вот-вот взорвется. — Это… да! Мне нравится…

Со сдавленным смешком он уткнулся губами в ее затылок.

И вдруг раздался грохот и пол вздрогнул под ногами.

— Что это, черт побери? — воскликнул он и отшатнулся.

На мгновение Оливии показалось, что она и вправду взорвалась, но, конечно, этого быть не могло. Она вынула дрожащую руку из его брюк.

— Никто тут случаем не устраивает фейерверки?

— В октябре? Нет.

Оливия торопливо опустила юбки. Торн застегнул штаны. Они оба бросились к окну, и от того, что она увидела, душа ее ушла в пятки.

Ее лаборатории больше не было. Бывшая сыроварня была объята пламенем. Огненные языки лизали небо. Время от времени то один химикат, то другой вырывался на свободу, окрашивая пламя разными цветами: то голубым, то зеленым, то фиолетовым. Оливия смогла бы по достоинству оценить красоту этого явления, если бы оно не знаменовало собой крах всех ее надежд.

— Мои образцы! — воскликнула она и бросилась к двери.

Но она успела добежать лишь до середины коридора, когда Торн ее догнал и, схватив, остановил.

— Вы знаете, что идти туда опасно. Вам лучше меня известно, что не все реактивы могли прогореть. Если взорвется порох…

— Порох — пустяки по сравнению с гидроксидом натрия. Скорее всего, он уже горит, а его пары смертельно ядовиты.

— Что такое гидроксид натрия? — спросил Торн.

— Каустическая сода… Щелочь — вы наверняка знаете его под этим названием.

— Проклятье! Даже я знаю, что если щелочь загорится, ничего хорошего не жди.

Внизу уже слышались тревожные голоса. Слуги проснулись и, если их не становить, пойдут тушить пожар.

— Оставайтесь здесь, а я пойду скажу слугам, чтобы не приближались к сыроварне, пока она вся не выгорит.

Торн побежал вниз по лестнице, Оливия следом. Он, как бы там ни было, не разбирался в химии, и без нее было не обойтись.

— Мисс, вы, должно быть, оставили в очаге горящие угли, — крикнул, увидев ее, один из лакеев.

— Клянусь, пожар начался не из-за меня! — воскликнула Оливия. — Я всегда заливаю угли водой, никогда не оставляю горящие свечи…

— Вот что нам надо: много, очень много воды! — воскликнул второй лакей.

— Нет! — что есть мочи закричала Оливия. — От воды будет только хуже!

Но ее никто не слушал. Когда Грей и Беатрис появились на верхней площадке лестницы, слуги стали наперебой кричать, требуя указаний от своего хозяина. Судя по косо застегнутому халату и всклокоченным волосам Грея, тот вскочил с постели, еще не до конца проснувшись, и явно не вполне понимал, что происходит.

Торну ничего не оставалось, кроме как взять командование на себя. Он поднялся на верхнюю площадку и, сунув два пальца в рот, едва не оглушил всех окружающих свистом. Шум внизу стих.

— На пожаре горят опасные химикаты. Мы должны слушать мисс Норли, поскольку она — химик и загорелась ее лаборатория. Она лучше всех знает, что делать.

Торн отвел Грея и Беатрис в сторону, чтобы объяснить, что случилось, уступив Оливии право распоряжаться в сложившейся ситуации.

— Я вас очень прошу, — сказала Оливия, — не заливайте ничего водой. Некоторые химикаты безвредны, когда горят, но взрываются, если намокнут. Другие взрываются на воздухе. Если вам так нужно подойти близко к огню, хотя я бы вам этого не советовала, используйте соль или песок, чтобы его потушить.

— Почему нам не надо подходить близко к огню, мисс?

— Потому что от горящих химикатов в воздухе могут быть ядовитые газы, которые нельзя вдыхать.

— Зачем мы ее вообще слушаем?! — закричал другой лакей. — Это из-за нее случился пожар!

— Клянусь, это не я! — принялась оправдываться Оливия.

— Не она это, — раздался новый мужской голос. — Дом поджег мальчишка.

Все разом замолчали и повернули голову к тому, кто сказал про мальчишку.

— Какой мальчишка? — спросил у мужчины Торн. Они с Греем бегом спустились вниз, оставив беременную Беатрис стоять на верхней площадке в ночной рубашке и пеньюаре.

— Я вышел из дому подышать, ваша светлость, и тут я увидел мальчишку, лет пятнадцати, не больше. Он со всех ног бежал со стороны старой сыроварни. Я его окликнул, велел остановиться, и тут раздался взрыв, сыроварня вспыхнула, и я потерял мальчишку из вида.

Слуги начали перешептываться между собой, а Грей спросил у Торна:

— Ты не думаешь, что мы слишком близко подобрались к правде? Что кто-то решился взорвать лабораторию, чтобы правда не вышла наружу?

— Полагаю, такое возможно, — побледнев, сказал Торн.

— Тот, кто это сделал, должен был знать, какой реактив поджечь, — возразила Оливия.

— Ничего ему знать было не надо, — сказал Торн. — Помните, я устроил пожар в лаборатории, всего лишь свалив одну склянку?

Щеки Оливии залила краска.

— Подождите, — глядя на Торна, сказала она, — вы рассказали Грею…

— Я сказал, что случайно смахнул со стола банку с фосфором, что на самом деле и произошло. — Торн провел рукой по волосам и спросил у Оливии: — А мог этот парень поджечь дом, просто разбив склянки?

— Мог. Но тогда он поступил крайне опрометчиво, если учесть, какие опасные реактивы хранились в лаборатории.

— Тут кроме тебя, милая, химиков нет, — сказал Торн, не отдавая себе отчет в том, что они с Оливией тут не одни. — Едва ли тот мальчишка понимал, что делает.

Торн вышел из дома на террасу, Оливия последовала за ним.

— Если мы ничего не будем делать, огонь погаснет сам, как только выгорят все реактивы?

— Пожалуй.

— Но вы в этом не уверены? — уточнил Торн, сурово глядя на Оливию.

— Как я могу быть в чем-то уверенной, если на моей памяти не было взрывов в лаборатории? Во всяком случае, таких мощных.

— Понимаю, — с готовностью согласился Торн, — но вы по-прежнему считаете, что нам лучше не вмешиваться в процесс?

— Да, определенно не стоит вмешиваться. К счастью, ветра сегодня почти нет, и потому шанс того, что от случайной искры загорятся другие постройки, минимален. Пожар не продлится долго, и Грею нет никакой необходимости отправлять слуг дышать ядовитым дымом ради того, чтобы все закончилось немного быстрее.

— Разумеется, я не стану травить своих слуг, — сказал подошедший к ним Грей, — но кое-что необходимо сделать немедленно.

Грей обернулся к слугам и отправил троих обыскать окрестности в поисках злоумышленника.

— Несколько человек пусть останутся здесь и проследят, чтобы огонь не перекинулся на другие постройки, — велел он. — А все остальные должны идти спать. Включая вас, Оливия, — добавил он. — Я знаю, что вы работали допоздна, потому что в лаборатории еще горел свет, когда мы с Беатрис ложились. Вы, как и все люди, нуждаетесь в отдыхе.

— Слушайте его, он говорит дело, — сказал Торн.

— Как я могу спать, когда мы потеряли все, ради чего работали? — сказала она. — Образцы пропали, и повторная эксгумация нам едва ли что-то даст.

— У нас в леднике есть тот же набор образцов, что был у вас в лаборатории, — сообщил Грей.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказала Оливия.

— Я забыл вам сказать, — поспешил объяснить Торн, — что коронер все образцы разделил на две равные части на случай, если в суде понадобятся свежие образцы. Я собирался вам сообщить об этом, когда принес образцы в лабораторию, но…

— Но я вас не впустила, — сказала Оливия.

— Я мог бы сказать об этом вечером, но…

— Все это уже не имеет значения, — просияв, сказала Оливия. — Я так рада! Я все еще могу провести тесты. Конечно, придется поручить кому-то охранять лабораторию ночью, и химикаты надо купить, и новое оборудование… — Оливия мысленно лихорадочно составляла список самого необходимого. — Как хорошо, что я взяла с собой тетради, когда уходила! — радостно воскликнула она. — И я смогу свериться с тем, что писали другие, когда…

— Мы все это сможем обсудить утром, — строго сказал Торн, встретившись взглядом с Греем. — А сейчас вы должны отдохнуть, Оливия.

— Только после того, как я составлю список того, что придется купить, — не сдавалась Оливия, хотя забота Торна о ее самочувствии была ей приятна.

— Сначала сон, а потом списки, а не то, клянусь, я запру ваши тетради под замок, — стоял на своем Торн.

И Оливия чувствовала, что он не шутит. Эти двое что-то задумали. Хотелось бы знать что.

— Хорошо, раз вы так настаиваете, — согласилась Оливия. — Но вы должны послать за мной, если пожар не потухнет в ближайшее время.

— Обещаю, — сказал Торн. — А теперь марш спать.

Оливия вздохнула, но делать ей было и в самом деле нечего, пока не потухнет пожар. К тому же она действительно сильно устала, и не только от работы, но и от волнений — то приятных, то отнюдь не приятных. И усталость брала свое.

«Утро вечера мудренее», — решила Оливия.