Глава 21

Майя Понедельник. Вечер. Сижу за письменным столом и решаю задачи по физике. Формулы, цифры, законы природы – все то, что можно посчитать, проверить, доказать. В отличие от человеческих чувств. За окном мокрый снег. Капли стекают по стеклу, как слезы, которыми я больше не умею плакать. Телефон молчит уже два часа. Сима звонила после школы, пыталась объяснить про запись, про то, как они с Арсением хотели помочь. Выслушала ее и попросила оставить меня в покое. Мне нужно время, чтобы подумать. Дверь в комнату тихонько скрипит. – Маечка, – заглядывает мама, – ужинать будешь? – Не хочется. – Что-то случилось в школе? Мама всегда чувствует, когда со мной что-то не так. Но как объяснить ей то, чего я сама еще не понимаю? – Просто устала, – отвечаю. – Много домашних заданий. Мама кивает, но в ее глазах читается беспокойство. Она знает, что я вру, но не настаивает. За это я ее и люблю. – Если что, я на кухне, – говорит она и тихо закрывает дверь. Возвращаюсь к задачам, но цифры расплываются перед глазами. Мысли возвращаются к сегодняшнему дню. Правда. Наконец-то правда. Артамонова лгала. Рома был обманут. Слухи обо мне и Платоне – выдумка. Мои чувства к Роме не были секретом ни для кого, кроме него самого. Должна ли я радоваться? Испытывать облегчение? Поблагодарить Симу и Арсения за то, что они открыли нам глаза? Но я не чувствую ничего подобного. Только усталость. Бесконечную, глубинную усталость от всей этой истории. Вспоминаю, как все начиналось. Рома смеется над какой-то шуткой Арсения в школьном коридоре. Я стою рядом и думаю: «Как же он красив, когда улыбается». И тут же ругаю себя за эту мысль. Мы дети, мы друзья, между нами не может быть ничего другого. Потом мы становимся подростками. Рома вытягивается, его голос становится ниже, и я ловлю себя на том, что засматриваюсь на его руки, когда он что-то пишет. На изгиб его шеи, когда он наклоняется над учебником. «Это пройдет», – говорю я себе. «Это просто переходный возраст». Но не проходит. С каждым месяцем чувства становятся сильнее, а я все лучше умею их скрывать. Наступает минувшее лето, в которое я окончательно понимаю, что влюблена. А потом появляется она. Питерская сучка. Красивая, уверенная в себе. Все то, чем я не являюсь и никогда не стану. И Рома выбирает ее. Конечно же, выбирает. Я бы сама на его месте выбрала. В тот момент я поняла: любовь – это не прекрасное чувство из книг. Это боль. Острая, жгучая, невыносимая боль от осознания собственной неполноценности. Звонок в дверь. Уже поздно, почти девять вечера. Слышу мамин голос в прихожей, потом ее шаги в коридоре. – Майя, к тебе пришел Рома. Сердце пропускает удар. Рома? Сюда? Зачем? – Скажи, что меня нет, – прошу. – Майечка... – Пожалуйста, мам. Скажи, что я сплю. Или уехала к бабушке. Что угодно. Мама колеблется, потом кивает. – Хорошо. Но долго так продолжаться не может. Она уходит. Я слышу приглушенные голоса, затем звук закрывающейся двери. Подхожу к окну, смотрю вниз. Рома стоит под дождем и смотрит на мои окна. Даже в темноте я вижу, как он сутулится, как безнадежно опущены его плечи. Хочется открыть окно, крикнуть: «Я здесь! Поднимайся!» Но не могу. Еще не готова. Рома стоит еще несколько минут, потом медленно идет прочь. Я смотрю, как его фигура исчезает, и чувствую, как что-то болезненно сжимается в груди. Неужели это сердце? Но я же думала, что оно умерло два месяца назад. *** Утро вторника. Иду в школу и знаю, что встреча неизбежна. Нельзя вечно прятаться, особенно если учишься в одном классе. Рома ждет меня у входа. Выглядит ужасно – красные глаза, небритые щеки, мятая рубашка. Как будто не спал всю ночь. – Майя, – говорит он, когда я подхожу. – Нам нужно поговорить. – Не думаю, – пытаюсь пройти мимо. – Пожалуйста. Пять минут,– он преграждает мне дорогу. – У меня урок через десять минут. – Тогда десять минут. Смотрю ему в лицо. Вижу отчаяние, вину и что-то еще, чего не могу определить. – Хорошо, – соглашаюсь. – Пять минут. Мы отходим в сторону, к скамейке под старыми липами. – Я знаю, что ты обо мне думаешь, – начинает Рома. – И ты права. Я был идиотом. Полным, законченным идиотом. – Не буду спорить, – холодно отвечаю. – Майя, я не знал... То есть подозревал, но не был уверен... В твоих чувствах ко мне. – И что бы изменилось, если бы ты знал? – Все! – горячо говорит он. – Я бы никогда не стал встречаться с Валерией! Я бы... – Ты бы начал встречаться со мной из жалости? – перебиваю. – Спасибо, не надо. – Не из жалости! Из... из любви. – Из любви? – смеюсь, но смех получается горьким. – Рома, ты даже не знаешь, что такое любовь. – Знаю! – настаивает он. – Теперь знаю. Любовь – это когда ты готов на все ради человека. Когда его счастье важнее твоего собственного. Когда... – Когда ты выбираешь первую красивую девушку, которая обратила на тебя внимание? – заканчиваю. Рома замолкает. Понимает, что попал в ловушку собственных слов. – Я ошибся, – тихо говорит. – Позволил себя обмануть. – Валерия тебя не обманывала, – возражаю. – Она просто была собой. А ты видел в ней то, что хотел видеть. – Но она лгала! Играла со мной! – А ты со мной не играл? – Что ты имеешь в виду? – Тринадцать лет дружбы. Тринадцать лет ты был для меня самым важным человеком в жизни. А я для тебя – просто приятельница в юбке. Удобная, понятная, не требующая усилий. Это тоже игра, Рома. Только долгая. Он смотрит на меня, в его глазах читается боль. – Это неправда. Ты была... ты есть самый дорогой для меня человек. – Была, – поправляю. – В прошедшем времени. – Нет! Есть! – Рома хватает меня за руки. – Майя, я понял, что потерял. Понял, как много ты для меня значишь. Дай мне шанс все исправить! Отстраняюсь. – Исправить что? То, что ты выбрал ее? То, что ты месяц смотрел на меня как на чужую? То, что ты поверил слухам, даже не спросив у меня правду? – Я был дураком... – Да, был. И это не исправишь красивыми словами. – А чем можно исправить? – Ничем, – честно отвечаю. – Некоторые вещи нельзя исправить, Рома. Их можно только принять и жить дальше. Он молчит несколько секунд, потом спрашивает: – А что теперь будет с нами? – Не знаю. Честно, не знаю. – Ты меня простишь? – Рано или поздно – прощу. Злость – слишком тяжелое чувство, чтобы носить его в себе всю жизнь. – А любовь? – тихо спрашивает он. – Ты все еще... – Не знаю, – повторяю. – Два месяца назад я бы ответила без колебаний. А сейчас... Сейчас я ничего не чувствую. Ни любви, ни ненависти, ни боли. Ничего. – Это пройдет, – говорит Рома. – Чувства вернутся. – А если не вернутся? – Тогда я буду ждать столько, сколько понадобится. – Зачем? – искренне удивляюсь. – Зачем тебе мертвая девочка, которая больше не умеет любить? – Потому что под этим льдом все еще живет моя Майя. И я хочу ее вернуть. – Твоя Майя? – отхожу в сторону. – Рома, я никогда не была твоей. Это была твоя главная ошибка – думать, что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. – Майя, подожди... – Нам пора, урок. Иду в школу, а он остается под моросящем холодным дождем. Весь день избегаю его взглядов. На уроках смотрю в окно или в учебник. На переменах ухожу в другие коридоры. Валерии в школе нет. Говорят, заболела. Или просто не хочет показываться на глаза после вчерашнего. Платон подходит ко мне после последнего урока. – Как дела? – спрашивает он. – Нормально. – Майя, – он колеблется, – я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но если что... Я всегда готов выслушать. Смотрю в его честные, добрые глаза. Платон никогда не предаст, не бросит, не выберет другую. Он надежен, как математическая формула. – Спасибо. Но мне пока не хочется ни с кем разговаривать. – Понимаю. Но помни – ты не одна. Он уходит, а я думаю о том, что он прав. Я не одна. У меня есть Сима, есть Платон, есть родители. А Рома? Рома больше не часть моей жизни. Был, но больше нет. Все прошло. И, может быть, это к лучшему. Потому что любовь без взаимности – это не любовь. Это болезнь. А от болезней нужно лечиться. Даже если лечение болезненнее самой болезни. *** Дома я сажусь за уроки и пытаюсь не думать о сегодняшнем разговоре. Но в голове звучат слова Ромы: «Под этим льдом все еще живет моя Майя». Неужели он прав? Неужели где-то глубоко во мне все еще теплится тот огонек, который заставлял меня краснеть от его улыбки? Кладу руку на сердце. Оно бьется ровно, спокойно. Никаких всплесков, никаких трепетаний. Может быть, это и есть выздоровление? Когда перестаешь дергаться от каждого неосторожного слова, от каждого случайного взгляда? А может быть, это смерть души? Не знаю. И сейчас мне все равно. Завтра будет новый день. Буду решать задачи, отвечать у доски, готовиться к экзаменам, олимпиадам. Жить дальше. А любовь... Любовь пусть остается в книгах. Там она красивая и не причиняет боли.