Глава 17 · С божией помощью

…Из планов: сначала не сдохнуть. План надежный, как швейцарские часы, фиг ли.

Я сидел над обрывом, прямо на траве, свесив вниз ноги в «толстоподошвенных башмаках с штиблетами»,* — всё не по-русски. Если проще, кожаных туфлях, похожих на женские и суконных гетрах с пуговками поверх, эти гетры убирались под брюки.

На кой, спрашивается, черт, если туфли обувались на носки? Ан — нет, ничего мы в простоте не сделаем! Оказывается, носки — это настолько интимная часть одежды, что выставить ее напоказ все равно, что выйти с голой жопой… Ну, как вариант, в трусах в цветочек.

Брюки в мелкую клеточку серого цвета, белоснежный атласный жилет, а под ним не привычная рубашка с пуговицами спереди, а штука, которую надевать следует через голову**. Галстук… о нем помолчим, чтобы не материться при дамах (робко надеюсь, что дама все же придет). Черный длинный пиджак с воротником, весьма похожим на лошадиный хомут, но с пуговицами, выточенными из натуральной кости крупного рогатого скота. Как тут не вспомнить Остапа Бендера с его «Рогами и Копытами».

Сверху — голова… И этот пункт удручал меня безмерно. Нет, голова сама по себе вещь нужная во все времена, особенно если в этой голове годное содержимое. Да и шляпа, обычный черный котелок, даже где-то щегольский, отторжения не вызывал — но при встрече с дамой шляпу следовало приподнять… И вот то, что под шляпой, вгоняло в тоску: волосы мне пришлось подстричь и причесать на самый модный манер: спереди длинно, сзади коротко, а чтобы держалось — применялась особая пахучая «помада», и я оббегал все цирюльни этого богоспасаемого города, чтобы найти помаду почти без запаха.* Смотрелся я зажигательно! Когда видел себя в зеркале, хотелось закрыть вторую комнату на ключ и попрятать подальше из общего коридора зонты и калоши, уж больно вид был подозрительный.

И сейчас меня, вот такого красивого, увидит она. Если, конечно, решится прийти — от ситуации с запиской за три версты несло дешевым бульварным романов в духе похождений лорда Ника Картера*. Барышне, увлеченной физикой следовало пожать своим точеным плечиком и сжечь компромат над свечкой.

Я бы на ее месте так и поступил.

Буду надеяться, что Ксения умнее.

* * *

Что сказать? По итогам авантюры — тот неведомый благодетель, который советовал в озере не купаться, не умываться и штаны не стирать, был прав как партия власти. По всем пунктам, включая не озвученные.

Встреченные мной Никита с Вандой оказались никакими не ролевиками, и даже не реконструкторами. Степаныч был приказчиком в лавке купца второй гильдии Афанасьева, чем гордился неимоверно. Тихая и безответная Ванда вела дом, смотрела за целым выводком детей и внуков и слова мужу поперек не говорила: стряпать так стряпать, на богомолье — так на богомолье. Рыть подкоп — так где тут лопата по руке? О том, какие черти резвились в этом омуте, я узнал сильно позже.

Что должен чувствовать человек, которого неведомым потоком забросило в прошлое поболее, чем на сто лет… сильно поболее? Вариантов-то только два: пойти назад к озеру, нырнуть туда с головой и на этот раз не валять ваньку, а добросовестно утопиться. Или идти сдаваться в местную дурку.

Дивья книжным попаданцам: шел, упал, очнулся — а ты царь. Или князь. На худой конец — раб на галерах. В любом случае, ты кто-то. Тебе не нужно объяснять, откуда взялся и почему так одет. У тебя крыша над головой, пайка и какие-никакие социальные связи. Хотя бы товарищ по веслу, да тот же надсмотрщик в лицо знают.

У меня не было ничего.

Никита с Вандой поделились сухими штанами (звучит-то как иронично), готовы были подкормить и может, даже, пустить переночевать где-нибудь на печке с детишками… но брать меня на полное довольствие не собирались, даже как работника.

Работник им был без надобности, своих хватало.

— А что вы тут делаете? Под землей? — догадался спросить я.

— Так это, мил человек… спасаемся.

— От кого?

— Грядет! — Степаныч состроил многозначительное лицо и поднял вверх палец, — Анчихист грядет. Зверь рогатый о шести головах, а на ём блудница вавилонская. Вместо волос — змеи ядовитые, а из сосцов яд…

«Да уж, — про себя фыркнул я, — без сосцов точно никак не обойтись. Сексуализированный образ зла».

А вслух сказал:

— И вы всерьез собираетесь пересидеть тут Конец Света?

— С Божьей помощью.

Это был логический тупик. Если в ход пошел бог, то остальные аргументы не спляшут.

— Ты, мил человек, совершенно зря смотришь на меня, как на блаженного. Тут и поумнее меня люди хоронятся. Ванда тут, намедни, следы от офицерских сапог видала, так то! А господа офицеры это тебе не Васька-извозчик, это образованные люди. Ежели они роют, то и мы будем!

Бородка Степаныча воинственно встопорщилась.

— А куда вели те следы? Не припомните, уважаемая? — я повернулся к Ванде.

Той, кажется, непривычно было, что в присутствии хозяина и главы семьи обращаются к ней, она покосилась на мужа, получила кивок и коротко махнула рукой вдоль коридора.

— От сель вот до тудова…

— Там же тупик, — удивился я.

— Кому тупик, а кому, видать, вполне себе дверь, — пожал плечами Степаныч, — открывается по хитрому.

— И ты знаешь — как?

Приказчик прищурился, от глаз к вискам побежали лучики-морщинки. Помолчал.

— Знать не знаю, да и не мое это дело… — недоговоренная фраза повисла в воздухе. Ванда молчала и смотрела в пол, но заинтересованностью от нее тянуло, как теплом от печки. Вот уж точно: муж да жена, воля одна.

— Покажешь место? В долгу не останусь, — удовлетворенный блеск глаз из под длинных, густых ресниц Ванды, без слов сказал мне, что догадка попала в цель, — вы меня в беде не оставили, одежей поделились… Смотрю, куртка моя Ванду Михайловну заинтересовала…

— Дорогой, поди, матерьял-то?

— Да не очень, — я рассмеялся, — там, откуда я родом, господа офицеры в таком не ходят.

Микрофибра заворожила женщину настолько, что она с трудом оторвалась от моей куртки, как я и сказал, совершенно сухой везде, кроме воротника и плотных манжет. Ванда никак не могла поверить в такое чудо, и украдкой щупала пальцами сверток все время, пока Никита Степанович, кряхтя, отодвигал в небольшом тупичке доски и нащупывал рычаг.

Повернулся он без скрипа и без усилий. Ход, а, точнее, лаз был высоким и узким. Внутри — плотная, слежавшаяся темнота.

— Я с тобой не пойду, уж не серчай. Нечего простому человеку в дела благородных лезть, как не сторожись, а выйдешь виноватым…

— Свечку дашь, — перебил я.

— Дам, что с тобой делать, — вздохнул Степаныч, — и, если что услышу, свистну тихонько. Вот так, — приказчик сложил губы трубочкой и тоненько, почти на грани слышимости просвистел коротко, три раза.

— Понял, — кивнул я, — постараюсь недолго.

* * *

Гул на низкой, тревожной частоте и сухой механический стук я услышал почти сразу — словно где-то там, в глубине пещеры кто-то щелкал костяшками старинных счет и чем дальше я шел, тем он становился отчетливее.

Холодный воздух, пахнущий сыростью и металлом, ударил в лицо. Я оказался в огромном, пыльном подземелье. Для освещения тут использовались старые газовые лампы, но сейчас они, конечно, не горели, а при свете единственной свечи разглядеть я смог немногое: сеть переплетения труб над головой, кажется, они грозились обрушиться в любую минуту. Стены обшитые деревянными досками и покрытые трещинами, словно лицо старика — морщинами.

На крепко, но неряшливо сколоченном постаменте возвышалось… нечто. Громадная, нелепая, но по-своему даже красивая… точнее, атмосферная конструкция, напоминающая гигантские часы с бесчисленным множеством шестерен, маятников и прочих механизмов. На обложке романа в стиле стим-панк она бы смотрелась как родная.

Я поднес свечу поближе, надеясь, что ничего не рванет — кто знает, что тут накрутили местные изобретатели-затейники, но ведра с керосином в открытом доступе как будто не было.

Конструкция состояла из сотен деталей, изготовленных из металла, дерева и даже стекла. Сверху, над главной шестерней, красовалась латунная табличка с двузначными числами и черточкой, обозначающей градусы.

Маятники, словно гигантские сердца, качались в такт невидимому ритму, создавая глухой гул, проникающий в кости. Шестерни вращались с разной скоростью, переплетаясь в сложный узор, от которого закружилась голова. От всей этой мощи и движения веяло не столько наукой, но и каким-то жутким, пещерным мракобесием… Неужели ЭТО работает и поворачивает время?

Я не Станиславский, но, черт, не верю! В дневнике у Ксении «Механический дзен» выглядел солиднее.

Или я придираюсь?

Но нет, я был даже слишком лоялен. Присмотревшись пристальнее я увидел в сплетении механики, в самой глубине четыре… как назвать-то это? Ну, наверное, здоровенные лейденские банки* с тихонько, но довольно опасно искрящими электрическими дугами… они что, на здешней подземной реке умудрились турбину воткнуть? А иначе откуда такой запас в накопителях, потирая друг об друга эбонитовые палочки его не соберешь, даже если весь город тереть усадишь.

Инстинктивно я отступил на шаг — прямой контакт с этим устройством был смертельно опасен… тем более, ничего даже отдаленно похожего на изоляцию я не увидел. Может, она и была, много ли разглядишь с такого расстояния, да с одной свечей. Но — на фиг. Вкус у меня, конечно, не идеальный, но вот кажется, что обгорелый труп только испортит своеобразную эстетику этого места.

Заметил я и пару манометров, но после банок подходить ближе и разглядывать показатели не было никакого желания… а вот убраться отсюда, желательно, наверх и на другой конец города — было.

Что там такое потрескивало? Не клапаны ли под нагрузкой? Или это мне слышны низкие частоты, которые вызывают дискомфорт и могут повредить не только барабанные перепонки.

Холод забравшийся под одежду, пробрал меня до костей. Ксения писала об этом «чуде современной мысли» так, что я почти грыз локти от невозможности увидеть в работе… Почему всегда сбываются именно те мечты, которым бы лучше оставаться мечтами, а?

Интересно, а сами-то создатели понимают, что каждый запуск этой штуки может стать для них последним? Уж не знаю, как на счет возврата времени, но бомбу они соорудили прямо отличную, мое почтение! Тут не только русло реки разрушится и озеро уйдет, тут половина монастыря просядет.

Желание поговорить с Ксенией, показать, объяснить, предупредить — стало почти нестерпимым. Это же можно сделать? Как-то.

Понимаю, что она — княжна, а я — бродяга без роду, племени и нормального костюма, но должен же существовать способ! У нас люди как-то до президента добираются, хотя его круглые сутки охраняют. В окно залезть с букетом, под карету кинуться, монахом переодеться — да мало ли способов. Нужно просто найти тот, который сработает.

К этой… прости меня, Господи, убийственной машине времени я девушку не подпущу!

С этой мыслью я двинул назад, прочь от механического монстра. Поворачиваться к нему спиной иррационально не хотелось, хотя головой я отлично понимал — если ему придет охота рвануть прямо сейчас, как стою, сижу или лежу — вообще без разницы. Нашпигует осколками труб и шестеренок, как утку — морковкой.

Степаныч добросовестно караулил и делал вид, что его вот совершенно не интересуют чужие секреты. Ага, верю, верю… у самого мясистый нос был готов спрыгнуть с лица и прогуляться в проход самостоятельно, раз уже остальную тушку не пускают.

— Вы бы заканчивали здесь рыть, — прямо сказал я, глядя ему в глаза как мог серьезнее и убедительнее, — иначе дети ваши сиротами останутся раньше времени.

— Чегой-там такое, мил человек? — мгновенно переобулся приказчик, — неуж-то, правда, чорта с рогами в клетку посадили и эти… кспирименты над животиной делают? Говорят, рога уже спилили, хвост отрезали. Потом попа пригласят, окрестят — и станет чорт человеком!

Вот тут я не выдержал и расхохотался. Привалился к стене и просто ржал в голос, вздрагивая от приступов хохотунчика. Наверное, это было невежливо, но организм решил что именно сейчас ему позарез нужно сбросить нервное напряжение — и добросовестно сбрасывал.

Степаныч тактично ждал.

Наконец «хохотунчик» меня отпустил и ощутимо стало легче дышать. Истинно говорю, стресс — зло!

— Никого ни с рогами, ни без рогов там нет, — сказал я, спрятав неуместную улыбку, — там ученые люди здоровенную адскую машину собрали. Рванет — всех вас тут засыплет так, что не откопаетесь, даже если живы останетесь.

Приказчик смотрел на меня во все глаза, кажется, не верил ни единому слову…

— Пойди да сам посмотри, — равнодушно бросил я, — только близко не суйся. И, главное, руками ничего не трогай, а то вылетит птичка да клюнет в маковку — и откачать не успею. Был Никита Степанович, стала черная головешка, дымящаяся.

С храбростью у моего нового знакомого все было в полном порядке. Это здравый смысл у него хромал. Он решительно забрал у меня из рук свечу, проверил фитиль, убрал воск, прямо пальцами, не обращая внимания на то, что он горячий. Добился ровного, яркого язычка пламени и полез в дыру.

Ему, в отличие от меня, пригибаться не понадобилось, зато пришлось встать боком.

Я остался один, в темноте, которую почти не нарушал крохотный огонек плошки Ванды. Женщина что-то делала. Кажется, собирала разбросанные вещи.

…В дневнике Ксении было сказано, что изобретение работает, она была убеждена в этом на сто процентов. Вот только ЭТА фигня из под коня была чем угодно, только не машиной времени. Или я полный дурак и слово «жопа» пишется с двумя «т».

* * *

* толстоподошвенные башмаки со штиблетами — да, я тоже думала что штиблеты это башмаки и есть, просто название такое. Типа есть кроссовки, есть лоферы, есть чешки… Ничего подобного! В данном контексте «штиблеты» — это не самостоятельная обувь, а высокие кожаные или суконные гетры (голенища), которые надеваются поверх башмаков и застёгиваются (на пуговицы, крючки, шнуровку) по внешней стороне ноги.

**под странной штукой Верещагин имеет в виду классическую манишку — это прямоугольник из белой ткани (хлопок, батист) с прорезью для головы и отверстиями для рук по бокам. Зачем так хитро? В XIX — начале XX века качественные белые сорочки из тонкого полотна были дороги. Мужчинам (особенно из среднего класса) часто требовался безупречно белый и накрахмаленный вид груди и воротника. Вместо целой дорогой рубашки меняли только съемную манишку.

*** Стрижка, которую описывает персонаж, называется «полонез», и вовсе не от танца, а от «польская» (можете мне в этом верить, я филолог). Это была одна из самых модных мужских стрижек конца 1890-х — начала 1900-х годов. Длинный чуб зачесывался вперед, на лоб, образуя массивную волну или «кок», а часто и завивался.

Помада — предшественник современного воска, геля или помады для укладки. Из чего делалась лучше не знать, но я все равно расскажу, не одной же мне мучаться: из смеси свиного сала, пчелиного воска, ароматических масел и отдушек (часто цветочных, вроде жасмина, фиалки, розы). Прикинули чем там пахло летом, да на жаре? Она была очень густой, жирной и твердой. Её растирали между ладонями, чтобы разогреть, а затем наносили на волосы для фиксации сложной прически. Без неё длинный чуб «полонеза» просто бы упал.

**** Ник Картер — это не литература, а уже культурология. Символ зарождение индустрии развлечений, формирование канонов массового жанра, работу издательского конвейера и психологию читательского спроса. Аналог сегодня — сериалы в жанре экшн (где герой каждый выпуск побеждает злодея), комиксы о супергероях или триллеры про спасение мира каким-нибудь Шварцем. Про Ника Картера было написано более 1000 романов и рассказов. На пике популярности издательство Street Smith выпускало три разных журнала, посвященных исключительно Нику Картеру, с новыми историями каждую неделю. Это был настоящий литературный конвейер.

*****Лейденская банка — первый в истории электрический конденсатор, изобретённый в Лейденском университете (Голландия) около 1745–1746 годов. Представляла собой стеклянный сосуд с проводящими внутренней и внешней обкладками, способный накапливать значительный заряд статического электричества от электрофорной машины. Позволила впервые получать мощные управляемые разряды, что произвело революцию в изучении электричества (опыты Франклина, Гальвани, Вольта). Стала прообразом всех современных конденсаторов. (определение дала Алиса).