Глава 18 · Сами мы не местные, деньги и документы остались у экскурсовода

По простоте душевной я отчего-то думал, что в секте еноховцев мне будут рады… еще никогда Штирлиц так позорно не пролетал мимо кассы.

Разговор с «гуру» стал моим позором и винить в этом кроме себя было некого.

Старец был благостен, преисполнен сочувствия и любви к ближнему, но выставил меня так виртуозно, словно всю жизнь проработал чат-ботом на госуслугах.

И только оказавшись за дверью я рассмеялся. Рука-лицо! Где твои мозги, Тоха⁈ Это же секта, а секте нужна состоятельная паства.

Этот, прости Господи, «гуру» — отличный бизнесмен: идея Конца Света хорошо продается, он делает себе деньги. На кой черт я ему сдался, если с меня взять нечего? ЕСТЕСТВЕННО, он поспешил от меня поскорее избавиться, как от любого попрошайки. А то, что вместо дубинки использовал молитвы — так кому какое оружие по руке.

Двери дома на набережной захлопнулись за мной… Прищурившись от яркого солнца, я следил за оживленной улицей. В нос ударила смесь запахов — свежего хлеба из пекарни, пыли, поднятой промчавшим мимо экипажем, дыма от кузнечного горна.

По тротуару, мне навстречу, не спеша шел торговец в широкой рубахе, выставив вперед бороду лопатой. За груженой повозкой бежали мальчишки, босые, но в картузах. На лавочке сидел старик и острым взглядом наблюдал за прохожими. Все это было знакомо по старым фотографиям, по описаниям в книгах, но сейчас оно вдруг стало реальностью, данной мне в ощущения… уж не знаю, за грехи или за праведность.

Стоял самый конец мая. Знойный, парящий, цветущий. Черное озеро сделало мне удивительный подарок, забросив меня сюда не за два дня, а за два с половиной месяца до дня «Х». Этим подарком нужно было воспользоваться с умом. Для начала — решить самый простой вопрос с документами… Вот только без денег он не решался никак. Ни честно-официально, ни грязно-криминально.

Проще всего было добыть крестьянский «вид» — в любой из близлежащих деревень дать попу двадцать копеек, и будет тебе «бумага», где русским по белому пропишут: Антон, сын Васильев, сословия крестьянского, родом с деревни такой-то, прибыл в губернский город по делам общины… какие там дела, никто не спросит. Может, дрова продать, может, гвоздей купить. Никому это не интересно.

Вот только приблизиться к Ксении я не смогу никаким макаром, хоть наизнанку вывернись. Это только у Гоголя кузнец мог спокойно получить аудиенцию у царицы, да и то в сказке. В реальной жизни крестьянина к аристократке на пушечный выстрел не подпустят.

Чиновнику проще, особенно если чин не самый маленький. Чиновники и офицеры уже не «подлое» сословие, можно и на балу быть представленным… Вот только все они имели личные удостоверения с печатями. И все их звания, чины и заслуги в обязательном порядке вносились в формулярный список — что-то вроде личного дела, которое, понятно, хранилось за семью замками.

Пожалуй, в эту касту не пролезть, даже если маслом намазаться с ног до головы.

Сейчас, в одежде с чужого плеча, заботливо подогнанной умелыми руками Ванды, я был похож на мещанина, небогатого… пожалуй, даже, недавно обедневшего. Латки в нескольких местах, сапоги с наставленными голенищами. Дворники скользили по мне равнодушными взглядами, я выглядел «правильно», хоть и ханыжно.

А вот встречи с городовым я опасался, и не напрасно. Полиция вела учёт всех приезжих, особенно тех, кто не был коренным жителем города. Где-то ближе к сердцу у меня должен был храниться докУмент: право на жительство и работу в городе… И — нет, усы, лапы и хвост не проходили.

Нужно было, кровь из носу, добыть что-то похожее до ночи. Иначе с наступлением темноты меня арестуют за бродяжничество, и это в лучшем случае. В худшем — я встречу своих, с позволения сказать, коллег по касте, настоящих бродяг, которые дадут мне по затылку и отнимут сапоги.

Интересно, а отсюда поговорить с Ксенией через зеркало я смогу? Ведь как-то образовалась эта связь. И если я смог до нее дозваться из далекого двадцать первого века, то уж из родного времени-пространства должно быть еще проще!

Вот только где найти черное стекло?

Я шел, погруженный в размышления, ноги сами несли куда-то вперед. Рядом с дорогой вдруг показался открытый колодец с ведрами. В Санкт-Петербурге в это время уже строились водные системы, а здесь, в городе, все еще зависят от колодцев?

Хотелось есть, и аппетитный запах из булочной на углу не поднимал настроения.

Что ж, если не приняли в Светлом храме, то логично поискать помощи на темной стороне улицы.

План города я мог начертить по памяти, разбуди меня ночью после крутого корпоратива. Кварталы, где селилась знать, не годились — ребятки с золотыми бляхами бдили там не за страх, не за совесть, а за деньги. Центральные улицы отпадали по той же причине. Чуть лучше были кварталы мастеровых, вот только там все знали друг друга с сопливого детства и шататься по ним просто так было очень плохой идеей: намнут бока и сдадут околоточному.

Значит, путь мой лежал к реке, точнее, к тому не слишком чистому и излишне шумному месту, где разгружались хлебные баржи. Таскать мешки я не собирался, грыжа — не то, что делает жизнь проще. Но хлеб — это деньги. Как мне подсказывали знания, в основном, наличка. А там где ходят деньги, обязательно найдутся и мутные личности.

Кое-кого из этих личностей я хорошо знал. И в лицо — полицейские фотографии сохранились, и по тому, что заменяло им имя. И этапы их славного боевого пути помнил весьма неплохо. Знаменитому марвихеру Коське Рыжему и его невенчанной супруге и подельнице Райке Соленой я посветил аж целую главу своей книги… которая так и не вышла.

Эта сладкая парочка, или любой из их окружения мог решить мои проблемы, не вставая с дивана. Дело за малым: найти, заинтересовать и постараться не облажаться. Историю «лодочки-самоходочки», которая в утреннем тумане ходит вдоль берега и подбирает криминальные трупы, я в книгу включать не стал. Вдруг прочитает беременная женщина, или, спаси Создатель, ребенок до восемнадцати лет. Неудобно получится.

Мощенные булыжником улицы с крепкими и основательными деревянными, а иногда и каменными домами закончились. В данный конкретный момент истории я очень глубоко понимал «высокую моду» горожан конца девятнадцатого века. Никаких лаковых штиблет, сапоги и только сапоги. Желательно до самой шеи…

Если я и преувеличил, то ненамного. И не со зла — все же отвык в последнее время от таких, с позволения, транспортных артерий. Это не дорога! Даже направлением ее можно было назвать с большой натяжкой. И звучало бы оно: «кажется, туда… но это не точно».

Картина маслом: раздолбанная телегами и раскисшая от дождей грунтовка, которую самый цимес объехать пообочине… а обойти, желательно, по забору. Вот только хрен вам, господа. И дело не в том, что я не кот, а том, что заборы тут были под стать всему остальному: серые, покосившиеся, с торчащими ржавыми гвоздями и выбитыми досками. Сквозь дыры в них просвечивали на диво ухоженные огородики…

Время от времени дорогу все же подсыпали и это не давало ей разъехаться окончательно. Вот только сапоги все равно вязли по щиколотку!

Вдоль транспортной, прости Господи, артерии, торчали здоровенные сараи, крытые дранкой. Это был пока еще город, так что некоторое подобие улиц соблюдалось. Очень злое подобие — сараи строили как бог на душу положил (кое-кому из строителей он положил с прибором). Разной высоты, на разном расстоянии от дороги, некоторые вообще стояли к ней торцом и щурились слепыми чердачными отдушинами…

И все же это был город: лавка, что-то вроде ресторации… контора мелкого купчика. Баржи, стоявшие на реке, были отсюда хорошо видны: здоровенные, основательные, потрепанные, но крепкие.

я с самого начала ждал, что вот-вот из переулка вырулит пацан или стайка пацанов и для начала попросят закурить, а когда папироски не окажется, предложат оплатить проход по «ихней» улице… но уже начинало темнеть, а никого из босоты и рядом не было.

В то, что мелкий криминал в одночасье перевелся, или вдруг решил жить праведно, я не верил. В городе имелись четыре категории закононепослушных граждан: грабители, воры, мошенники и бродяги — профессиональные нищие, тут было одно из самых «рыбных» мест… хоть кого-то должно было вынести по мою душу?

Неужели я выгляжу настолько жалко, что последнему пареньку на побегушках ясно — у этого конкретного прохожего в карманах голяк?

Или… все же чем-то я их настораживаю? Не вписываюсь? Но что, черт возьми, я делал не так?

Мимо белых каменных стен Богоявленского собора я шел уже далеко не так уверенно. Вниз, к реке, спускалась широкая деревянная лестница и, кажется, один из столбов подпирала какая-то личность в «пижнаке с карманАми» — руки засунуты глубоко в эти самые карманЫ, кепка надвинута на глаза, штаны новые, а сапоги, как и у меня — латаные. Кажется, то, что нужно?

Вот сейчас подойду поближе и узнаю, и если этот гопник не при делах, честное слово — расстроюсь и сам попытаюсь его ограбить! Кто-то же должен, а местный криминал мышей не ловит!

Поближе подойти удалось. Я уже хорошо видел в подступающих сумерках расслабленную, вальяжную позу парня: руки из карманов он вынул и весь как-то подобрался, но на меня не смотрел. Ученый…

Из кривого, узкого проулка вылетела сначала серая полусибирская кошка. Распушив хвост она кинулась мимо меня и мгновенно взлетела на старый пыльный тополь у дороги.

Я ждал свору дворняг, как минимум. Но следом за кошкой показалась девчонка в цветастой сарафаноподобной юбке и плотной серой блузе. Голову покрывал платок, сбившийся на затылок, по спине змеилась толстенная коса.

Барышня кинулась за кошкой, вопя на всю улицу о том, что у нее утащили цыпленка… Я ждал, но красавица пронеслась мимо меня, а перед щеголем в пиджаке вдруг споткнулась, рухнула на дорогу и тонко, пронзительно закричала: «Ой, матушки, расшиблась…»

И так натурально, искренне, что я чуть было не дернулся помочь. Но вовремя вспомнил, что расшибаться тут не обо что. Не об землю же? А девчонка — талантище, ей бы в театре играть — аншлаг обеспечен!

Но, значит, цель не я, а этот франт? Неужели же она не видит, что паренек далеко не прост? Я уже подошел достаточно близко, чтобы разглядеть его руки: большие, крестьянские — но уж больно чистые. Словно за ними тщательно следили.

Парень прыгал вокруг девицы, так охала и плакала, платок сбился так удачно, что позволил разглядеть русоволосую во всей красе: обычная девчонка. Пухлые щеки, аккуратный нос сапожком, серые глаза, которыми она усиленно стреляла. Несколько «пуль» достались и мне.

— Что с де… вицей? — быстро поправился я.

— Ногу подвернула, — шмыгнула носом она, — болит — страсть! Не наступить никак, не дойду до дому.

— А живешь-то далеко? — заботливо поинтересовался франт. На меня он не смотрел вообще, все его внимание поглощала девчонка. Он помог ей подняться, под юбку «щупать лодыжку» не полез, предложил опереться на него… девчонка честно попробовала, охнула и скривилась, прикусив губу.

Правда, что ли, больно? Вообще, ногу можно подвернуть и на песке, смотря как ступить. Может, я на воду дую?

— Да живу-то недалеко, — тарахтела она, — аккурат за три дома отсель, нашей крыши за сараем не видно, но тут совсем близко. Уж помогите, добрый барин, не оставьте заботой. А маменька вас чаем напоит. Чай у нас духмяный!

— Слышишь, давай из рук стул сделаем, посадим ее, да мигом донесем, — предложил я франту.

— Это как — стул из рук? — заинтересовался он.

Я показал: крепко взял себя ладонью за запястье. Он чуть помедлил, но повторил мое движение и потом мы соединили наши руки в подобие сидения. На ощупь руки у франта были мягкими, ничуть не мозолистыми. Хотя, может, писарь в конторе? Не всем же молотом махать.

Девчонка с явным удовольствием взгромоздилась на «табурет», крепко ухватив нас за руки. Мы подняли — весу в ней было порядком, но не так, чтобы вообще не снести. Если правда недалеко, так и справимся.

Франт оказался парнем сильным и крепким и до небольшого домика, укрытого за здоровенным сараем, мы дотащили девчонку в раз. «Пиджак» ударил сапогом в калитку и небрежно поинтересовался:

— Собаки нет?

— Не-а, матушка их не любит, — пояснила девчонка.

— Вот будет дальше не любить, так и станут всякие наглые кошаки цыплят воровать, — наставительно сказал он. Мы опустили девушку на землю, и парень пнул калитку еще раз так, что старенький ржавый замок задребезжал.

Нет, все же не писарь. Разве что музыкант — стал бы кто другой так руки беречь?

Послышались шаги, калитка распахнулась. Я ожидал увидеть «маменьку», в крайнем случае — «маман» и при виде крепкого парня в косоворотке шагнул назад… но тут «музыкант» и «болезная» выступили на удивление слаженным дуэтом, толкнув меня в спину.

Парень ловить не стал, отступил вбок и, носом вперед, я влетел во двор.

Никаких кур там, конечно, не было. Выходит, попал куда надо и нашел тех, кого искал?

* * *

— Что? — я изумился так, что аж привстал. И немедленно получил очень неприятный удар носком сапога по почкам.

Правильно получил, предупреждали же, чтобы не шевелился.

Но уж больно удивительную вещь сообщил мне франт, которого здесь звали… Пианист! Я чуть не упал со стула, когда услышал. Интересно, правда — умеет, или это шутка такая? Но руки он берег очень похоже — когда меня били втроем, он пару раз поучаствовал ногой, а потом сел на подоконник и принялся смотреть боевик.

Из пистолета я бы эту несвятую троицу уработал как запросто… Вот только ствол, от греха подальше, я оставил у Степаныча. Без документов, да еще со стволом — это даже не каторга, это «случайно погиб при попытке к бегству до выяснения личности», короче, закопают и забудут в каком месте.

А вот на кулачках они оказались в большинстве.

Все, что я мог — группироваться и аккуратно уклоняться, подставляя для удара мягкие части тела. Интересно, это нормально — не успели познакомиться и сразу в морду? Насколько я понимал местный этикет — нет!

Я нарвался на отморозков?

Но вопрос Пианиста мне все объяснил:

— У кого на контакте, Филька? У местного околоточного?

Глаза у меня, натурально, полезли на лоб. Вот так пердимонокль! Или кандибобер? «Фильками», от слова филлер, местные братки звали полицейских в мелких… очень мелких званиях. Самый, так сказать, низ.

— С чего ты взял? — спросил я, борясь с желанием сплюнуть на пол… и вовсе не для того, чтобы продемонстрировать презрение. Челюсть ныла после встречи с кулаком парня в косоворотке и глотать было больно. Да и неприятно, с кровью-то.

Непроизвольно сжался, ожидая еще одного удара — но его не последовало. Ребята оказались «с понятиями», не «беспредельщиками» — пока я не прыгал, меня не били. А про слова уговора не было.

— Ну, а как же, — удивилась артистичная барышня, — витрина не наша, а чешешь как по писаному, ежика нет, а борзый. Пианиста сразу срисовал, а со мной пошел… И глазами зыркаешь так, будто в книжечку пишешь. Филька и есть!

Говорила барышня не совсем по-русски, но понять ее было не сложно. Заодно, получил ответ на вопрос: что я делаю не так. Смотрю иначе. Привычка к безопасной среде сыграла со мной злую шутку — не верил я в то, что вот так просто на улице меня уделают за пару дырявых сапогов или вообще «по подозрению». Не верил — и не боялся. А барышня с романтичным прозвищем — Сойка, решила: это потому, что у меня шпалер за пазухой. А когда обыскали и не обнаружили не то, что шпалера, а захудалой финки, на местном языке — ежика, вот тут — то ребята удивились в край.

И решили, что будут меня бить до тех пор, пока загадка не разгадается.

* * *

формулярный список — не только личное дело, но и трудовая книжка. Его основные разделы были примерно такими (могу ошибиться, так как в источник заглядывала несколько месяцев назад)

Личные данные: Фамилия, имя, отчество, возраст, вероисповедание, сословие (из какого рода: дворянин, сын личного дворянина, купец, мещанин, крестьянин и т.д.).

Образование: Где и какое образование получил (университет, гимназия, училище, домашнее образование).

Служба: Полная хронология службы с указанием всех должностей, чинов (со ссылкой на даты Высочайших приказов о производстве), наград, повышений и перемещений.

Имущественное положение: Указывалось, имеет ли недвижимое имущество (родовое или благоприобретенное).

Семейное положение: Холост или женат, на ком женат, дети (имена и даты рождения).

Прохождение по службе: Отмечались ли взыскания, был ли под судом, привлекался ли к следствию.

Отпуска и командировки.

Назначение и использование: Главный документ для производства в чины и награждения. Основа для назначения пенсии. Для аттестации и планирования карьеры. Для военного учёта (для офицеров). Для статистических отчётов о состоянии государственного аппарата.

Кто его заполнял и где хранился: Заполнялся в канцелярии того ведомства, где служил человек. Регулярно обновлялся (обычно раз в год). Хранился в личном деле в архиве учреждения. Копии могли направляться в вышестоящие инстанции (например, в Сенат или соответствующий департамент).

Понятно что такую штуку подделать можно, как и все в этом мире, но кроме соответствующих навыков нужны были и соответствующие связи… увы. Или слава Богу.