Глава 19 · Стоять, бояться во имя революции

Я с болью не то, чтобы дружу, но, скажем так, отношусь к ней спокойно. Зная ресурс моего организма… так кустарно кулаками по мне работать можно долго и ничего фатального не будет. Неприятно, конечно. Но и не страшно.

Как-то в молодости, после неудачного прыжка — сустав был в брызги, собирали меня под микроскопом, потом долго лежал. Когда встал, обнаружил, что нога превратилась в бесполезный деревянный костыль, никуда не годный, только в брючину запихать, чтобы пустой не висела.

Тогда Алехин познакомил меня с одной потрясающей женщиной — физиотерапевтом на пенсии. Военной. Вот ее, Аннушку Анатольевну, в великие инквизиторы — Торквемада обрыдал бы весь свой дворец и ушел в подметальщики. Как она меня восстанавливала! Я не раз был близок к тому, чтобы попросить врачей отчекрыжить мне к черту непослушную конечность и выстругать деревянную ногу, как Сильверу.

А эти что? Дилетанты.

Сплюнув на пол в очередной раз, я улыбнулся. Сойка переглянулась с Пианистом: чегой-то он, кукушкой поехал?

— Хреново работаете, господа мазурики. Плохо вас учили.

— Ты, типа, лучше сможешь? — хмуро бросил парень в косоворотке и обтер ссаженный кулак об штаны. Ссадил он его об мои зубы.

— Кулаками махать, может быть, и не лучше, — дипломатично сказал я. И не удержался, добавил, — так же на «отвали». А вот серьезные дела… Хотел я вас позвать. Думал — неплохие ребята. Работают с огоньком. Сойка — вообще актриса с бенефиса!

Девчонка насупилась. Не поняла, хвалю или издеваюсь. Да хвалю, хвалю.

— Чего еще за дело? — насторожился Пианист. Даже кулак разжал.

Я прикрыл глаза. Пан или пропал… Не выйдет сейчас — сдохну я тут на каторге, или прирежут местные маргиналы. Все напрасно, и Ксению не уберегу. Стоит ли это риска оборвать чью-то жизнь?

Так посмотреть, чем Ксения важнее той же Сойки? Только тем, что платье шелковое. Вот только — было еще одно соображение. Годом позже банду Лешки Артиста попытаются повязать прямо здесь, на набережной. Дело закончится большой стрельбой и взрывом «адской машинки», в котором погибнут четверо жандармов и весь «цвет» банды. Будут ли там Сойка, Пианист и этот, в косоворотке?

Без понятия, честно. Старые документы об этом молчали. Знать бы точно, было бы легче. Но играем с тем, что есть.

— Банк на Екатерининской знаете?

— Ну, знаем, и чё? — парень в косоворотке присел на подоконник.

— В пятницу там миллион будет, — веско сообщил я. — Сведения верные, из первых рук.

Народ переглянулся. Пианист несколько раз сжал — разжал пальцы. Сойка смотрела в сторону, ей все это не нравилось. И я ей не нравился. Собственно, и не напрашивался.

— Из каких-таких верных рук? — Отмер Пианист, — откуда у тебя верные руки взялись?

— Торговый дом «Алексеевъ» — слышали? Мануфактура, шерсть, хлопок. Овечье руно… И — порох. Поставки для армии.

— Порох-то откель? — удивился Пианист.

— А ты не знал, что для производства пороха как раз отходы овечьего руна идут?

— Мы гимназиев не кончали, — пожал плечами парень. — Хорошо, будет там миллион. И ты, выходит, знаешь, как его взять? А ничего, что там охрана с пистолетами, сейф системы «Сан-Галли». И телеграф. Жандармы через четверть часа приезжают, а за четверть часа не то, что Сан-Галли, простое бюро не вскроешь. Да и нет у нас толкового шнифера, масть другая.

— Вскрывать не понадобиться, — я тряхнул головой и решился. Сказал «А», чеши и дальше, иначе и начинать нечего. — Мы его рванем. А жандармы не приедут.

— С чего это они не приедут? — не поверила Сойка.

— Сильно заняты будут в другом месте. Революсионэров ловить будут.

Пианист с Косовороткой обменялись взглядами, в которых жадность и азарт мешались с недоверием.

— Сладко пташечка поет, — оценил второй, — вот только откуда нам знать, что не засланный он? Шуваев — собака плешивая, но дело знает туго. Небось, подослали его, чтобы нас всех на деле повязать?

— Рашшмешил, — губа у меня уже начала опухать, и слова выходили нечетко, — у тебя мания величия, парень. Ты, часом, Наполеоном себя не воображаешь? Или, там, римским императором? Сам Шуваев такой план сочинил, чтобы шайку мелких гоп-стопщиков повязать. На вас ведь и крови пока нет. Угадал?

— Угадал, — выпалила Сойка, опередив парней, — только с чего ты такой догадливый?

— Книжки умные читал, — вздохнув, признался я. — Короче, нужен миллион? Нет — так я кому другому предложу, не такому осторожному. Небось, найдутся. А вы можете и дальше сапоги с прохожих снимать, дело хозяйское… — едва не прибавил: «мы живем в свободной стране», в последний момент поймал и прикусил язык. Такую сентенцию тут бы просто не поняли.

— Рванем… чем?

— Другой разговор, — я улыбнулся разбитыми губами, — у студентов бомбу спереть потянем?

— Миллион точно будет? Не врешь?

— Какой ты недоверчивый. Сам на него полюбуешься. В четверг, накануне, кассир банка и счетовод заберут на центральной почтовой станции четыре тюка, набитых ассигнациями. Сядут в фаэтон, и направятся в банк. Впереди и сзади будут по два казака.

— Так, может… того? Не за чем и в банк лезть, по дороге возьмем?

— Дослушай, — посоветовал я. — Следом будет второй фаэтон с охранником банка и тремя солдатами. А замыкать колонну будет конвой из восьми казаков. Хочешь против них вчетвером выйти? Так я тебе подскажу, есть куча способов самоубиться куда как попроще…

— И откуда ты такой умный взялся? — раздраженно спросила Сойка, — как звать не сказал, а где миллион взять — пожалуйте!

— Звать? — Я задумался. В армии позывной у меня был Вереск. Вполне себе звучный и — честно, не хотелось поганить славное имя голимым криминалом. В голове крутила веселую карусель прорва информации о марвихерах, «мойщиках», подкидчиках и хипесниках: клички, адреса, явки и хроника славных дел… глоток воды из черного озера и впрямь сотворил чудо с моей памятью, на которую я и так не жаловался. Но теперь все, что я когда-либо читал, видел или слышал, даже мельком — было структурировано и доступно.

Голова должна была взорваться — но, на удивление, даже не болела! Как же меня зовут? Фантомас? Забавно, но ведь не поймут юмора.

— Зовите Ангелом, — решил я.

* * *

В начале шестого часа банк на Екатерининской готовился к закрытию. Служащие неспешно и аккуратно, как привыкли, подводили итоги дневных операций.

Внезапно спокойную жизнь конторы нарушили громкие крики. В банк ворвались полдюжины молодых людей в рабочих куртках и штанах. Головных уборов не было, вместо них красовались натянутые на головы… дамские чулки с прорезями.

Все они оказались вооружены револьверами, несколько выстрелов в потолок показали, что настроены парни очень серьезно и лучше не баловать.

Один из младших кассиров мгновенно упал на четвереньки, укрылся за стойкой, и уже оттуда сумел ползком через приоткрытую дверь выскользнуть в длинный, прохладный коридор.

Там он снова принял вертикальное положение, поддернул синий нарукавник и вежливо постучал в кабинет своего непосредственного начальника, старшего кассира, надворного советника Черкасова.*

— Николай Алексеевич, прощения просим, что побеспокоили-с, — молодой человек учтиво поклонился, — надо немедленно давать телеграф в отделение.

— Грабители? — лысеющий, тучный мужчина досадливо крякнул и повернулся к аппарату.

— Не совсем, — поправил его младший кассир, — кажется, идейные-с. Кричат: «Ни с места, во имя революции!»

— Стало быть, не грабеж, а экспроприация, — кивнул Черкасов и положил толстые пальцы на черно-белые клавиши с литерами.

* * *

— Никак нет, Андрей Владимирович. Никто не спал и к теще на блины не ездил, — Борисов перестал тянуться во фрунт, и вид «лихой и придурковатый» оставил… немного сгорбился. Он был растерян.

— Так что же произошло? — Шуваев голоса не поднимал, но чем дальше, тем более отчетливо в нем слышались рычащие нотки. «Пес императора» был недоволен. — Почему к Земельному банку подъехали через целых сорок минут после телеграфа?

— Так не было никого в отделении, господин полковник, — вскинулся Борисов, — кроме дежурного. Тот принял вызов, послал вестового без промедления, в сию же минуту, вот, изволите видеть, и в журнале все прописано. В четверть шестого пополудни приняли телеграф из банка, а ровно в пять девятнадцать отправился вестовой на велосипеде. Только ехать-то ему было аж на Заречье, а по брусчатке велосипед, сами знаете, как едет. Поспешишь, не только людей насмешишь, а и с головой попрощаешься. Пока доехал, пока уряднику передал. Тот не медлил, выдвинулись сразу, а только им четыре версты полных ехать было. Хоть и на лошадях, но в городе в галоп не поднимешь…

— А что такое интересное урядник делал в Заречье? — обманчиво ласково поинтересовался Шуваев.

— Письмо было, господин полковник.

— Подметное? — голос просвистел, как казачья нагайка, с оттягом.

— Совершенно верно, — спокойно кивнул Борисов, не видя в том никакой беды, — оно самое. Неизвестный доброжелатель писал, что в доме вдовы Николаевой собираются революсионэры. И адская машинка у них уже готова, собрана и налажена. И как бы не на Высочайшую Особу, — заглавные буквы штабс-ротмистр умудрился выговорить вслух.

— Что? — опешил Шуваев. Прокашлялся и приказал, — Молчать! Сие — секретная информация. Об этом даже я официально не осведомлен, а уж вы — тем более… И что, пуля оказалась?

Борисов в уличном жаргоне был не очень силен, в училище Правоведения, которое он имел честь закончить, этот предмет не преподавали. Но полковника он понял.

— Никак нет. Правда оказалась. Революсионэров обнаружили и даже взяли… вот только с адской машинкой промашка вышла.

— Удивительная получилась история, — Шуваев толкнул по столу в сторону штаб-ротмистра кожаную папку, — Извольте ознакомиться. Отчет, так сказать. По горячим следам… Пока урядник у черта на рогах ловил каких-то студентов, шестеро мазуриков вошли в отделение банка и, угрожая револьверами, потребовали наличность. Векселя их не заинтересовали.

— Водрузили на стол жестяную коробку и объявили ее адской машинкой, — вслух зачел Борисов и поднял вопросительный взгляд.

— Не блефовали, — не стал его томить полковник, — уже после их ухода выяснили, что в коробке и впрямь адская машинка с гремучим студнем. И гвоздей мелких насыпано вперемешку с железной стружкой. Рвани она, архангелу Михаилу пришлось бы срочно еще одни небесные чертоги возводить. Так-то. Управляющего связали, старшего кассира связали, остальных просто положили лицом вниз. Сейф рванули динамитом: сунули колбаску в замок и вынесли с одного раза… Умельцы, золотые руки. Оторвать бы их по самые уши!

— Сколько взяли? — непослушными губами едва выговорил Борисов.

— Пять тысяч золотом и восемьсот пятнадцать кредитными билетами.

— Нам конец, — мертвым голосом сообщил штаб-ротмистр, — отставкой не отделаемся, тут каторгой пахнет. Дал бы хоть Господь какую войну. Искупить, так сказать, кровью.

— Ишь чего захотел, войну ему, — Шуваева скривило так, словно ему пришлось живьем проглотить плод противоестественной любви лимона и кактуса. — Может, еще и Анну на шею? Нет, дражайший Петр Михайлович, так легко вы не отделаетесь. Размечтались! С этого дня при губернском управлении создана особая группа и вы лично ее возглавляете. Приказ уже готов, выйдете — у секретаря ознакомитесь. Берите наших лучших людей, необмундированых, казаков, черта лысого с рогами — но чтобы эту шайку любителей дамских чулок и их предводителя… как он там себя называет?

— Ангел, Андрей Владимирович?

— Да? — нездорово оживился Шуваев, — поди, падший. Утренняя, так сказать, звезда… Вот, чтобы эта звезда сидела у меня в подвале, а потом пошла по этапу. А деньги вернулись в банк. Вам все ясно?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Будет исполнено.

* * *

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые оттенки. Вода в реке была спокойной, словно зеркало. Вдали виднелись силуэты рыбацких лодок, медленно плывущих по течению. Воздух был напоен свежестью, смешанной с ароматом цветов, растущих вдоль берега.

На другом берегу темнел редкий лиственный лес, зелёные кроны деревьев плавно переходили в голубое небо. Птицы кружили над водой. Рядом послышался басистый звон колокола Богоявленского собора, с другого берега ему ответил более тонкий и звонкий голос Николы Мокрого.

Я сидел на подоконнике, подтянув колено к подбородку, и бездумно смотрел на реку. Нахально занял обычное место Семена Гири… но тому было не до меня.

Слегка разросшаяся компания, казалось, была подшофе. Нет, надергаться «за успех нашего безнадежного дела» пока не успели, четверых молодых парней и Сойку пьянила нежданная удача.

— Миллион… надо же, — покачал головой Пианист, недоверчиво глядя на собственные руки, — это ж… даже учитель мой, Васятка Без Пальца столько не подымал.

— Выходит, я всю свою родню кормить досыта могу. Лет десять, — отозвался Гиря. Двое молодцов-близнецов, взятых в дело «за лихость», ну и для количества тихонько, потрясенно молчали в углу. Приличных слов они знали мало, а ругаться не хотелось. Не столько рядом с Сойкой, та была своя в доску, сколько рядом с непонятным типом в драных сапогах, который вот так, небрежно, за здорово живешь, сделал уличную шпану очень состоятельными людьми. Я это отлично видел и не мешал.

Каждый переживает стресс по-своему. Сойка, вон, кулинарить затеяла…

— Что ж только десять? — улыбнулся я, — поднимай выше. Пятнадцать.

Спрыгнул с подоконника и направился к дверям.

— Не понял, — удивился Гиря, — ты куда? А… э… делить?

— Без меня разделите, — я вынул из внутреннего потайного кармана тонкую пачку довольно крупных купюр, на миг развернул их веером и снова спрятал, — я свою долю уже взял. Остальное — ваше.

Пианист нахмурился. Сойка глядела на меня во все глаза. Близнецы… ну, те были на своей волне.

— Это же совсем мало. Даже не десятая часть, — спорить я не стал. Парень был прав. — Ты же все придумал, ты нас на студентов навел, адскую машинку добыл. Почему тебе меньше всех? Это нехорошо.

Я добродушно рассмеялся:

— А грабить — это вообще нехорошо, тебе это в голову не приходило? Революционная мысль, да?

Сойка быстро и решительно пересекла комнату, встала в дверях, вздернула подбородок и, взглянув на меня в упор, потребовала:

— Объяснись. Пока добром спрашиваем.

Улыбка, немного шальная, немного идиотская — моя личная реакция на стресс, никак не хотела уходить с лица. Да кому она мешает?

— Все просто. Мне больше не нужно. Мне по этой земле бегать всего два месяца осталось. С собой не заберешь. Отчего бы хорошим людям не оставить?

Девушка не шевельнулась, но настороженность из темных глаза пропала, уступив сочувствию.

— У тебя что… чахотка, что ли?

— Или того… мишень на лбу нарисовали. — предположил Гиря. — Так ты скажи, может, не все так худо.

— У меня непримиримые противоречия с жизнью и временем, — «объяснил» я, — не берите в голову. Все будет хорошо. Когда-нибудь, с кем-нибудь. Очень возможно, что даже с вами.

Аккуратно отодвинув Сойку, я вышел во двор, в переулок, а там и на набережную. Река казалась бесконечной, её воды несли с собой историю многих поколений, проходивших через эти места.

Ограбление Земляного банка было одной из таких историй. Я изучал его очень тщательно, с часами в руках, посекундно. Здесь отметился сам Игорь Граве, легендарная личность, стоявшая у истоков «Народной Воли».

Интересно, изменится история от того, что я опередил Граве и товарищей всего на сорок минут? Ведь больше я не менял ничего.

Смотреть на великую реку с высокого берега было все равно, что медитировать. Тонкой, незаметной струйкой в нее нечувствительно вплеталась личная история Васисуалия Лукина, писаря городской управы, в 1895 году отправленного на каторгу за подделку документов.

Брал он очень дорого, зато и паспорта рисовал — не подкопаешься. Жандармы отличить не могли, где настоящие, а где поддельные. Оттого и конфисковали все скопом, а потом так же, пачкой, сожгли в печке.

…Все это случится ровно через год. А пока сей достойный государственный муж еще трудился на благо государя. И я точно знал, где его найти.

* * *

*Да, относились к таким вещам спокойно. Почему? Не потому что были титанами духа и стоиками, а потому что страховая система работала на зависть современникам. Вся сумма обязательно страховалась, и банк ничего не терял. А полиция — та, да, подпрыгивала. Им то как раз было не весело.