Глава 2 · Человек со сбритыми бакенбардами

По кухне плыл аромат кофе, простого, черного. Не оскверненного ни сливками, ни сахаром, ни, прости господи, сиропами.

Доставку не ждали, Саша переволновался и до сих пор не мог спокойно сидеть на табурете, то и дело вскакивал и начинал бегать по кухне, благо, площадь позволяла. Я же просто не имел скверной привычки наедаться на ночь. Ну, к черту, еще приснится какая-нибудь дичь.

Дичи в последнее время в жизни хватало, мне столько и не надо, да вот, не откажешься.

— И что, мы все это так оставим? — вопрос звучал не в первый раз, но сейчас в нем не звенела истерика, не кипела ярость и жажда реванша, а плескалось чистое, как дистиллированная вода, недоумение. Клиент, наконец, дозрел до конструктива. Я демонстративно посмотрел на часы — двадцать шесть минут.

— Нервы тебе лечить надо, — озвучил, на мой взгляд, очевидное.

— Зато вам это не требуется. Потому что нервов нет, — огрызнулся Саша, — как вы вообще можете быть таким спокойным, когда горит дело вашей жизни⁈ Будущие миллионы!

— Ну, они же будущие, — пожал плечами я, — в руках не держал. Что не имеешь, того и не теряешь.

— Неужели вы намерены это вот так проглотить? Антон Васильевич, я вас не узнаю. Куда мне звонить, в полицию о похищении или на Рен-ТВ, о том, что моего главного клиента заменили рептилоидом?

Я наклонил голову, пряча улыбку. Юмор вернулся, значит, пациент скорее жив, чем мертв. Шока не будет.

— Пока это лучшая тактика.

— Пока? — Саша немедленно зацепился за слово и даже бегать по кухне перестал, — значит, эти беспредельщики, все-таки, огребут и книга выйдет?

— Беспредельщик утопил бы тебя в речке. Да и меня наладил следом, — я с удовольствием попробовал настоявшийся кофе. — Посмотрим. Некто сделал пас. Мяч на нашей стороне поля. Но бить куда попало, на эмоциях, мы не будем. Пока сделай короткие сообщения в соцсетях о пожаре, и о том, что старт продаж откладывается. Но непременно будет. Всем, кто купил книгу по предоплате нужно вернуть деньги с извинениями.

— Понял, — кивнул Саша, — сделаю. Прямо сейчас могу, только у меня телефона нет.

— Тебе не вернули телефон? — по-настоящему удивился я. Этот шаг не вписывался в картину, которую я уже успел себе нарисовать.

— Может, и вернули бы. Да я попытался его сам забрать… Этот мужик на Рэмбо не тянул, такой офисный планктон, ну, я рискнул. И… в стену. Улетел, короче, как композитный материал из натуральной древесины над столицей любви и моды. И, знаете, Антон Васильевич, такое впечатление, этот чел даже не напрягался, отмахнулся, как от мухи. Смартфон… короче, не пережил. Может, правда, рептилоиды? — Саша взглянул на меня доверчивыми глазами потерянного котенка.

— Точно, — согласился я, — больше некому. Звони на Рен-ТВ. Только телефон сначала купи и, лучше, кнопочный. По последним данным, рептилоиды смартфоны взламывают бесконтактным способом, при помощи третьего глаза.

Через стол толкнул агенту свой, все доступы у него были.

После ухода агента я, впервые за долгое время, вдруг понял, что мне… нечего делать. Книга отменилась на неопределенное время, лекций, кроме популярных, пока не предвиделось, а те я могу читать с любого места, хоть задом наперед. Готовится к ним не нужно.

Телевизора у меня так и не завелось.

Настроение для человека, которого только что ограбили, было странным. Философическим, как сказали бы современники княжны Ксении. Словно не годы жизни и приличную сумму отняли, а кошелек с мелочью в трамвае потянули.

И все же, что меня зацепило на лекции? Ведь что-то было, глупый загривок не ошибается никогда… в отличие от умной головы, которая только этим и занята. Моему загривку можно было верить. Сколько раз я на него полагался — и никогда не жалел. Вот наоборот — бывало.

Запись все еще была на телефоне. Я медленно, иногда останавливаясь и пристально вглядываясь в лица, просмотрел всю. Кадр за кадром. Убил на это больше трех часов.

Большинство лиц были незнакомыми. Неудивительно, на такие собрания публика приходит случайная. Что же до блогеров, приглашал их Саша, руководствуясь своими соображениями.

Лица как лица: мужские, женские, молодые и не очень. Холеные и обычные, с макияжем, татуажем и чертом в стуле. Стоп!

Не веря себе я вернул запись немного назад, двумя пальцами постарался увеличить экран сколько возможно и в волнении смахнул его напрочь. Черт, черт, черт!

Нет, так дело не пойдет. Медленно вдохнул, еще медленнее выдохнул. По себя посчитал с двадцати до одного по-французски. Проверил пульс — он был учащенный, но потихоньку приходил в норму.

Чтобы прикрутить адреналиновый кран, сунул за щеку обычный кусок сахара. Для того и держал. Ну и, чтобы поприкалываться над гостями, которые шли посмотреть чудака-профессора, живущего как сто лет назад. У меня и самовар был, правда, электрический.

Сбросив запись на компьютер, развернул ее на большом экране, любуясь перекошенным лицом. Чихнуть собрался или зевнуть? Остановленные кадры иногда выглядят так забавно.

Лицо было обычным, славянским, даже, можно сказать, рязанским. Круглое, ширококостное, нос картошкой и русые волосы. Но тут было очень хорошо видно то, что зацепило мое внимание пятью минутами раньше. Парень малость загорел и недавно побрился. Сначала загорел, а потом побрился и это была его промашка.

Лицо было выбрито очень необычно, словно до недавнего времени парень носил не модную, ухоженную бороду, а бакенбарды.

…Так-то ничего удивительного, каких только ряженых не носит мать земля. А в барбер-шопе на лице и не такое изобразят, были бы деньги. Вот только если дорисовать недостающее — лицо становилось не просто знакомым.

Я знал его как свое, каждую черточку, каждую неправильность. И, вместе с тем, был уверен на все сто — мы никогда не встречались.

Встал, походил по комнате. Сделал «орла», закинув руки за голову. Понаклонялся. Подумал, что надо бы переодеться, ходить по комнате в брюках, шелковой сорочке и жилете, конечно, забавно, но вряд ли удобно.

Мысль не задержалась, а ноги сами привели к высокому, под потолок, книжному шкафу. Наверх можно было залезть только со стремянкой, но то, что было нужно, находилось ниже. Массивные, тяжелые, как гантели, только не такие удобные фотоальбомы. Из тех, где фотографии крепились к толстому картону на специальные уголки.

Черно-белые фото, почти не пожелтевшие, содержание серебра было очень высоким. Кресла с высокими спинками, лица без улыбок. Серьезные и неподвижные малыши двух-трех лет. Дело тут было не в строгости родителей. Чтобы обеспечить «надлежащую серьезность» у фотографа, малышей опаивали опиумом.

Фото с «прячущейся матерью» — когда ребенок сидит на коленях женщины, но сама женщина скрыта драпировками. Делалось это, чтобы избежать аналогии Мадонны с младенцем.

Тантамарески — фотографии на стенде с дыркой для головы…

Кто ищет, тот найдет. Это лицо я выловил первый раз на групповой фотографии какого-то студенческого выпуска, потом с коллегами-сослуживцами, строгими мужчинами в костюмах и пенсне. Потом — в одиночестве. В парадном костюме, стоящим у кресла, на котором лежала шляпа.

Надпись под фото, выполненная по всем правилам каллиграфии, с «ятями» и «фитами» гласила: Губернский секретарь Михаил Алексеевич Воронихин.

Посмотрев на экран компьютера, понял, что время уже далеко за полночь. Саша, конечно, принял снотворное… или просто принял, сегодня ему было простительно — и спал без задних ног. Будить его с требованием подать мне немедленно список посетителей лекции было бы странно.

Да и был ли он, список? Блогеры и представители прессы, конечно, приглашались поименно, а вот прочий люд приходил как хотел, и ни в каком кондуиде не отмечался. Смысл? Я не поп-дива, меня краской не обольют. Разве — закидают гнилыми помидорами, исключительно в переносном смысле, за завиральные теории.

И все же… Сходство было разительным. О двойниках я, конечно, знал, но тут было нечто большее, чем редкое совпадение черт лица: наклон головы чуть вперед и влево, пристальный, немного прищуренный взгляд. И эти, не к ночи помянутые, сбритые бакенбарды. Теперь ведь, точно, не усну.

Нервы у меня не «гуляли», но вот разогнанный мозг успокаивался долго и трудно.

Выпить настойки пустырника? Или просто — выпить? Хороший коньяк, помнится, еще оставался со времен посиделок с Алёхиным. Конечно, ночью, да еще в одиночестве — плохая примета. Народ говорит, к посещению нарколога. Но ведь повод-то есть!

Даже два повода. Первый — потеря уже отпечатанного тиража, так и напрашивался тост за упокой. А вот второй… Неужели же, потеряв одну ниточку к «Триконе», я тут же ухватил вторую?

Это стоило потери книги, риска для репутации и даже для жизни. Черт, да это стоило чего угодно!

Неужели Ксения, расписав будущий печальный конец «Триконы» и всех ее адептов, и даже оставив завещание — ошиблась?

Неужели, совершив то, что они собирались совершить — эти люди остались живы? Хотя бы кто-то из них? Скрылись, оставили потомков и, возможно, передали им какое-то знание, которое… которое и привело человека со сбритыми бакенбардами на лекцию к скромному профессору истории?

Если это так, то гори гаром эти неполученные миллионы, вместе с репутацией и всем, что полагается нести на такой костер. Отнес. Облил бензином и собственноручно поджег, можете считать меня юродивым, никаких возражений.

За такое — вообще не жалко!

Звонка любимой я не ждал. Юленька жила в убеждении, что женщина, тем более такая, как она: красавица, умница и даже с каким-то там гуманитарным дипломом, существует исключительно для украшения жизни. С проблемами — это не к ней. Вот если бы книга влетела в топ и побила рекорд продаж, она бы обязательно позвонила. Поздравить, повосхищаться. Ну и поинтересоваться, когда и куда мы идем тратить наши деньги.

А раз денег нет, то мужчину беспокоить не следует. Пусть разбирается со своими скучными неприятностями сам.

Вообще, что-то в таком подходе было. Примитивное, откровенно хищное, но чистое и притягательное, как плавник акулы над гладью бирюзовой воды.

Ну а друзья — на то и друзья, чтобы в радости подкинуть проблем, а в горе напомнить, что бывает хуже. И, скорее всего, будет. А если не произойдет само, они, так и быть, помогут.

— Грустишь или уже пьешь? — деловито поинтересовался Юрка Алехин и пояснил, — я новости посмотрел. На большие бабки влетел?

— Терпимо, — поморщился я.

— А настроение?

— Похоронное.

— Типа, умиротворенно-философское? — уточнил Алехин и, выяснив, что я трезв и адекватен, сразу перешел к делу. — Прогуляться не хочешь? Я новенький — старенький влаз нарыл, у Вереи.

— Коллектор? — поморщился я.

— Поднимай выше! Как бы не один из безродненских ходов.

— Да ну!

— Когда я тебе врал? — возмутился Юрка.

— Постоянно. Когда говоришь: «По чуть-чуть и в люлю».

— Ты не понимаешь! Это другое, — с достоинством отозвался приятель.

Посмеялись.

— Ну, так я заезжаю? Одевайся.

Само явление обнаружили случайно, в шестидесятых годах прошлого века, когда вдруг провалился сквозь землю новопостроенный дом. Слухов в городе ходило предостаточно, начиная от секретного убежища только для работников исполкома, до дыр, прогрызенных неизвестными науке червями, которые мутировали из обычных червяков с попустительства той же самой науки.

Время было такое, все валили на науку.

На самом деле разгадка была проще, а для старожилов тут и вовсе никакой загадки не было. Еще в девятнадцатом веке, при царе Александре, в нашем городке завелась секта еноховцев и разрослась быстро, как плесень в сырости.

Ребята ждали конца света. Причем — скоро, вот-вот. Но точной даты отцы-основатели им не сообщали. То ли чтобы паства не расслаблялась, то ли сами не знали. Возникла мысль, что переждать бедствие можно под землей — и лопаты пошли работать!

Ходов обнаружили несколько. Самый длинный начинался у ремесленного училища и заканчивался в деревне, в тридцати с лишком километров от города.

Конец света не случился, сектантов из города выгнали, про ходы то ли забыли, то ли нашли им другое применение…

Точно, нашли! Когда над одним из ходов расположился главный городской универмаг, они обрели вторую жизнь. Ненадолго. И были закрыты, опечатаны, а кое-где и забетонированы уже по прямому приказу главного милиционера.

Долго он после этого не прожил, умер от инфаркта. Но призрак его, в фуражке и при табельном оружии, говорят, пару раз являлся горожанам, чтобы показать не закрытые дырки в земле. Требовал засыпать и очень обижался, когда граждане, вместо того, чтобы взять под козырек, начинали мелко креститься.

…Верея — речка небольшая, но довольно глубокая. Дно «где-то там, на дне», но никто его ногами не щупал, бесполезно. Один ил — и ты в него погружаешься, погружаешься. Если нервы железные — можешь довести эксперимент до конца. А если слабоумие и отвага — девиз не твой, то прыгнешь сразу с берега в черную воду, пару раз кувырнешься — и назад. Прогревается речка плохо, на берег вылезти — большая проблема, и вообще: вода для того, чтобы пить, а не для того, чтобы в ней бултыхаться.

Влаз, про который сказал Юрка, прятался в районе старой мототрассы, на склоне, по направлению к озеру Сягда. То ли фура сильно груженая проехала, то ли опять черви постарались, но часть склона съехала вниз и открылся вход под землю. Неказистый, весь заросший травой и корнями деревьев, но он был. Пахло из него — как после пожара, сам вход приземистый, но дальше можно было встать в полный рост.

Юрка сиял как царский рубль.

— Ты хоть СМС-ку оставил?

— Обижаешь. Я же не отморозок. Все чин-чинарем, в отсрочке. Если до завтра не объявимся, уйдет ребятам. А если что найдем, сам удалю.

Проверив налобный фонарик, приятель нырнул под землю с проворством и страстью настоящего хоббита, даже не задев края лаза рюкзаком. Я последовал за ним, без страсти, но и без колебаний. Сомневаешься — не делай. Делаешь — не сомневайся.

Вниз вела утоптанная лестница, фонарь выхватывал раскрошенные ступени, которые ныряли сразу и глубоко, как пьяные купальщики в Верею, не сомневаясь. Если верить схеме, которая хранилась в фондах местного музея, общая протяженность ходов составляла около трехсот километров. Залегали они на приличной глубине — а то, Конец света это тебе не теща приехала, в подполе не пересидишь.

Спустились мы метра на четыре или чуть больше. Дальше ход разветвлялся на три рукава, но два из них заканчивались тупиком. Не знаешь — удивишься, к чему такая архитектура. А это были «молельные кельи» — сектанты рыли их чуть ли не каждый для себя, чтобы уединяться для молитвы. Тут и иконы раньше висели. Сейчас, конечно, ничего не было, еще восемьдесят лет назад выгребли подчистую.

— Там, впереди должны быть пара шурфов аж восьмиметровых, — вполголоса сказал Антон, сверяясь с планшетом, висевшим на груди. Карту ходов, как и каждый уважающий себя «крот», он знал наизусть, но и от лишней страховки не отказывался. Это ведь не классический лабиринт, правило правой или, там, левой руки работать не будет, просто потому, что ушибленные новостью о скорой гибели рыли без всякого генерального плана, как бог на душу положит. Похоже, он им с прибором положил.

Кое-где ходы осыпались. И то сказать, крепеж, в основном, деревянный, обнаружился далеко не везде. Чаще стены крепили святой верой и молитвой, полагая этот материал надежнее деревяшек.

Забавно, но время показало, что не так уж сектанты и ошибались. Столбы-подпорки наполовину, а то и полностью сгнили, распространяя нехороший, тревожных запах — но сами ходы стояли.

Меня передернуло, хотя оделся тепло. Давило… В узких кротовьих норах, только-только двоим нетолстым разойтись, и потолок нависал низко-низко. Под многослойную экипировку тихонько, но неотвратимо забирался холод.